Гроссмейстер Давид Бронштейн 

Сегодня Давида Бронштейна помнят, наверно, только престарелые шахматные фанаты, вроде меня, и специалисты по истории шахмат (если такие существуют). Все могло быть иначе, стань он чемпионом мира. Чемпионов помнят больше, тем более, Бронштейн стал бы самым молодым чемпионом для своего времени, в 51-м году, когда он играл матч на звание чемпиона мира с Ботвинником, ему было 27 лет, а до того времени чемпионами становились лет в 35, не раньше.  Но не стал. Чуть-чуть не хватило. Тогда играли матч из 24 партий, претенденту, чтобы стать чемпионом, нужно было набрать 12,5 очков. В случае ничейного результата (12:12) чемпион сохранял звание. Бронштейн и Ботвинник сыграли вничью, и Ботвинник остался чемпионом. Перед 23-ей партией Бронштейн вел со счетом 11,5:10,5. Ему были нужны 2 ничьи. В 23 партии позиция сложилась ничейная, и если бы она так и закончилась, Ботвиннику пришлось бы в последней партии черными играть на выигрыш, а он этого не любил и не умел, он играл в «научные», а не в «авантюрные» шахматы.  Но Бронштейн не был прагматиком, ему очень захотелось закончить матч досрочно, и в ничейной позиции он стал играть на выигрыш. И проиграл. И не стал чемпионом мира. Он был великим шахматистом, был молод, вся жизнь практически впереди. Он был готов бороться уже в ближайшем чемпионском цикле, на турнире претендентов, который проходил летом 53 года. Турнир был тяжелый, играли 15 человек в 2 круга, заняло это почти 2 месяца. В то время, если партия не заканчивалась за 5 часов, отведенных на игру, она откладывалась и доигрывалась позднее, в день доигрывания. Чаще всего так и происходило, отложенные партии накапливались. Одновременно играть новые партии и анализировать отложенные было трудно, поэтому шахматисты привлекали себе в помощь секундантов – шахматистов, обладающих высокими аналитическими способностями. На турнире претендентов 53 года секунданты были у всех. Кроме Бронштейна. Его секунданту в последний момент просто не разрешили выезд за границу. Для поисков нового секунданта времени не было, так что Бронштейн остался без помощника. Видимо, в СССР решили, что второй чемпионский матч подряд с участием двух евреев – это чересчур. В ходе турнира Бронштейн почувствовал, что просто физически не может бороться за первое место. Выступил достойно, поделил второе место. А претендентом (а потом и чемпионом мира) стал Василий Васильевич Смыслов. Правда, ненадолго. Проиграл Ботвиннику матч-реванш через год.

Бронштейна все это, видимо, сломало. Он больше никогда не претендовал реально на звание чемпиона мира. Он выигрывал кое-какие турниры, выдавал отдельные выдающиеся партии, но это было не то. Он начал фокусничать, вести себя странно (был случай, когда он почти час думал над первым ходом), видимо, в его психике произошел какой-то надлом. А в 1977 году он отказался  подписать письмо с осуждением «изменника» Корчного, и в отместку его фактически отлучили от шахмат, запретив выезд на турниры за границу и участие в международных турнирах в СССР. Ему было тогда 53 года – раньше в таком возрасте шахматисты, конечно, не становились чемпионами, но могли выступать вполне успешно. И, соответственно, имели заработок. Бронштейна лишили любимого дела и заработка. На старости лет (он умер в 2006 году) он жил в итоге в нужде на нищенскую пенсию…

А шахматист был великий, и, победи он в 1951, вся история шахмат была бы другой. Стали бы Таль и Петросян чемпионами мира, доведись им сыграть с Бронштейном, а не с Ботвинником? Я не уверен…

Я видел из зрительного зала многих больших шахматистов – Ботвинника, Таля, Спасского, Корчного, Карпова, Ларсена, Тайманова и самого Бронштейна.

С Таймановым и Талем даже играл в сеансе.

Но лишь с одним большим шахматистом я был знаком лично и пожимал ему руку. Это был Бронштейн. Только вот я этого не помню. Мне было тогда пять лет, и об этом знакомстве я знаю только из рассказов родителей. В памяти не отложилось.

В 1950 году мы семьей летом были в Кисловодске. Бабушка и дедушка, как обычно, жили в санатории имени Орджоникидзе, где работала сестра деда, Женя, спасшаяся в Кисловодске от ареста в 1938. А родители снимали комнату в доме с огромным (во всяком случае так казалось мне в 5 лет) фруктовым садом. В этом санатории в ту пору жил и Бронштейн. Взрослые о нем много говорили, самый молодой претендент на чемпионство был очень знаменит, тем более, что дед очень любил шахматы (он и играть меня научил как раз в ту пору). Так что с Бронштейном он познакомился, и как-то, когда мы гуляли,  встретили его, и подвели меня к нему, сказавши, что это – Бронштейн. Бронштейн пожал мне руку, то есть знакомство было вполне официальным. Но меня, видимо, сильно разочаровала его внешность. Столько разговоров – «Бронштейн, Бронштейн», представлялось, видимо, что-то грандиозное. А передо мной оказался маленький, тщедушный человек , уже облысевший в 26 лет.  Видимо, я выглядел настолько очевидно разочарованным, что Бронштейн спросил меня: «Ты что, не веришь, что я – Бронштейн?».  Наверно, из-за этого разочарования я и не запомнил эту встречу. Хотя тоже разочаровавшее меня знакомство с поэтом Виктором Уриным (был такой поэт, ныне забытый, рекомендую посмотреть в Википедию статью о нем – очень неординарная личность) примерно в эту же пору, я запомнил. Он посвятил мне маленький стихотворный экспромт, а я этот экспромт раскритиковал.

Видимо, я уже тогда с подозрением и недоверием относился к любым авторитетам.