С утра готовил новый текст про Вознесенского. Не про авторские, а про цензурные изменения одного из его стихотворений.

Но уже почти готовый текст куда-то улетел, и восстановить его нет удалось. 

А времени на то, чтобы написать все заново сегодня нет - завтра у нас гости, и надо помогать Аде по хозяйству. Так что надеюсь вернуться к этой теме в воскресенье, если (надеюсь) не появится ничего более актуального. Не хотелось бы неожиданностей. Приятными они давно уже не бывают.

 Я уже писал об этом - 24 апреля 2024 года. Об обнаруженном мною отсутствии в изданном в 1962 году "40 лирических отступлений из поэмы Треугольная груша" куска стихотворения "Футбольное" (по сравнению с "30 отступлениями", опубликованными чуть раньше в журнале "Знамя". 

С тех пор меня этот вопрос очень занимает, и вчера я решил поговорить на эту тему с ИИ.

Поскольку допускаю, что не все читатели так любили Вознесенского, как я в юности, и могут подзабыть (а то и вовсе не знать) стихотворения, которыке упоминаются в разговоре с ИИ, воспроизвожу их здесь в "книжном" варианте. Чтобы тем, кого эта тема заинтересует,  не нужно было рыться в интернете в поисках этих стихотворений. "Пропущенный" в книжном варианте кусок шел после строчки "Над дымящимся мячом". 

То есть как бы общий план трибун сменяется крупным планом "латышечки". Пропущенный кусок воспроизведен в конце разговора с ИИ.

Футбольное

Левый крайний!
Самый тощий в душевой,
Самый страшный на штрафной,
Бито стекол — боже мой!
И гераней…
Нынче пулей меж тузов,
Блещет попкой из трусов
Левый крайний.

Левый шпарит, левый лупит.
Стадион нагнулся лупой,
Прожигательным стеклом
Над дымящимся мечом.

Правый край спешит заслоном,
Он сипит, как сто сифонов,
Ста медалями увенчан,
Стольким ноги поувечил.

Левый крайний, милый мой,
Ты играешь головой!

О, атака до угара!
Одурение удара.
Только мяч,
мяч,
мяч,
Только — вмажь,
вмажь,
вмажь!
«Наши — ваши» — к богу в рай…
Ай!
Что наделал левый край!..

Мяч лежит в своих воротах,
Солнце черной сковородкой.
Ты уходишь, как горбун,
Под молчание трибун.

Левый крайний!

Не сбываются мечты,
С ног срезаются мячи.

И под краном
Ты повинный чубчик мочишь,
Ты горюешь
и бормочешь:
«А ударчик — самый сок,
Прямо в верхний уголок!»

Осень в Сигулде

Свисаю с вагонной площадки, прощайте,

прощай, моё лето, пора мне, на даче стучат топорами, мой дом забивают дощатый, прощайте,

леса мои сбросили кроны, пусты они и грустны, как ящик с аккордеона, а музыку — унесли,

мы — люди, мы тоже порожни, уходим мы, так уж положено, из стен, матерей и из женщин, и этот порядок извечен,

прощай, моя мама, у окон ты станешь прозрачно, как кокон, наверно, умаялась за день, присядем, друзья и враги, бывайте, гуд бай, из меня сейчас со свистом вы выбегаете и я ухожу из вас,

о родина, попрощаемся, буду звезда, ветла, не плачу, не попрошайка, спасибо, жизнь, что была,

на стрельбищах в 10 баллов я пробовал выбить 100, спасибо, что ошибался, но трижды спасибо, что

в прозрачные мои лопатки вошла гениальность, как в резиновую перчатку красный мужской кулак,

«Андрей Вознесенский» — будет, побыть бы не словом, не бульдиком, ещё на щеке твоей душной — «Андрюшкой»,

спасибо, что в рощах осенних ты встретилась, что-то спросила и пса волокла за ошейник, а он упирался, спасибо,

я ожил, спасибо за осень, что ты меня мне объяснила, хозяйка будила нас в восемь, а в праздники сипло басила пластинка блатного пошиба, спасибо,

но вот ты уходишь, уходишь, как поезд отходит, уходишь... из пор моих полых уходишь, мы врозь друг из друга уходим, чем нам этот дом неугоден?

Ты рядом и где-то далёко, почти что у Владивостока,

я знаю, что мы повторимся в друзьях и подругах, в травинках, нас этот заменит и тот — «природа боится пустот»,

спасибо за сдутые кроны, на смену придут миллионы, за ваши законы — спасибо,

но женщина мчится по склонам, как огненный лист за вагоном...

Спасите!

А теперь - разговор с ИИ:

В 1961 или в 62 году я прочитал в журнале Знамя "30 лирических отступлений из поэмы Тругольная груша" Вознесенского. Потом этот цикл вышел отдельным изданием, но отступлений стало уже 40. В обоих случаях в цикле было стихотворение "Футбольное", но в "40 отступлениях", в отдельном издании, из этого стихотворения пропал довольно большой кусок (по сравнению с журнальной версией. Известно ли, как и почему это произошло? Меня это всегда занимало.

Да — и, похоже, ты действительно заметил реальное текстологическое расхождение, а не особенность памяти. Я специально поискал этот случай, и здесь обнаружилась довольно любопытная вещь.

Во-первых, уточню дату: публикация «Тридцати отступлений из поэмы “Треугольная груша”» была в «Знамени», 1962, № 4, с. 60–80, а отдельная книга «40 лирических отступлений…» вышла в 1962 году. Это подтверждается библиографией Вознесенского.

Что особенно интересно

В современном академическом двухтомнике Вознесенского 2015 года «Футбольное» напечатано в том виде, в каком оно известно по книге 1962 года:

«Левый крайний!..
Самый тощий в душевой…»

далее идут «Левый шпарит, левый лупит…», «Правый край спешит заслоном…», атака, удар в свои ворота и финальная сцена под душем.

Но исследователи текстологии Вознесенского действительно обращали внимание на проблему расхождений между журнальными публикациями и книжными редакциями. В частности, Николай Богомолов в специальной статье о текстологии Вознесенского пишет, что с «40 лирическими отступлениями» возникает целый ряд неразъяснённых текстологических вопросов; при этом он специально подчёркивает, что архивы журналов и издательств могли бы позволить восстановить историю редакторской работы, но эти материалы практически не использовались.

И вот здесь самое существенное: в статье Богомолова нет объяснения именно исчезновения фрагмента из «Футбольного». Он специально обсуждает это стихотворение, но в связи с трактовкой образа «левого крайнего», а не с текстологическим сокращением.

Более того, авторитетный двухтомник прямо строится на принципе следования последней авторской воле, зафиксированной в позднейшем восьмитомном собрании, а не обязательно на первом журнальном тексте. Сам Богомолов считает этот принцип далеко не бесспорным.

Поэтому наиболее вероятная картина такая

Журнальный текст был более ранней редакцией, а при подготовке книги Вознесенский переработал цикл и, в частности, сократил «Футбольное». Это вполне соответствует общей практике работы Вознесенского над своими текстами: он неоднократно довольно существенно менял стихи при переносе из журнала в книгу.

Но вот почему именно был выкинут этот кусок — автор сам его убрал или это сделал редактор/цензор, — документального ответа я пока не нашёл.

И здесь есть важная деталь. В библиографии отдельное издание 1962 года обозначено как книга с редактором Эдуарда Межелайтиса. Поэтому теоретически возможны три варианта:

1. Вознесенский сам сократил стихотворение, сочтя журнальный вариант слишком длинным или менее удачным;
2. сокращение произошло при редактуре книги;
3. был какой-то промежуточный авторский вариант, который вообще не дошёл до печати.

Пока найденные источники не позволяют выбрать между этими вариантами.

Но есть ещё одна интересная зацепка

В 2015 году при подготовке научного двухтомника составитель Г. Трубников попытался восстановить тексты именно по позднейшему авторскому корпусу. В результате «Футбольное» дано в сокращённом книжном виде и журнальная редакция отдельно не приведена.

То есть парадокс: ты, возможно, хранишь в памяти более ранний текст, которого сейчас в стандартных изданиях Вознесенского просто нет.

Если у тебя сохранился тот старый номер «Знамени» или ты помнишь хотя бы примерно, какой именно фрагмент был выкинут, это было бы очень интересно. Если ты пришлёшь фотографию/скан страниц с «Футбольным», я могу сопоставить журнальную и книжную редакции буквально построчно и попробовать определить, где произошло сокращение и есть ли в архивных/текстологических материалах указание на причину. Это как раз тот случай, когда твоя давняя память может оказаться ценным текстологическим свидетельством.

Да я помню этот кусок наизусть с тех пор. Из стихотворения удалена "одна латышечка". Может быть, это носило какой-то личный характер?

Да, такая гипотеза вполне заслуживает внимания, но я бы пока не стал утверждать, что это было связано с конкретной женщиной.

Я нашёл важную для этого разговора вещь: текстолог Николай Богомолов, разбирая историю «Треугольной груши», прямо пишет, что между журнальной публикацией «Тридцати отступлений» и книжным текстом 1962 года есть необъяснённые расхождения, и сетует на то, что исследователи не получили доступа к редакционным материалам журнала и издательства. То есть вопрос о том, кто и почему менял текст при подготовке книги, действительно остаётся открытым.

А теперь о твоей «латышечке».

Мне кажется, здесь есть основания посмотреть на это именно как на автобиографическую деталь, а не как на цензурное сокращение. Сам Вознесенский в начале «Треугольной груши» объяснял происхождение цикла тем, что во время работы над американской поэмой в повествование «врывались» воспоминания, жизнь, пейзажи России и Прибалтики.

Кроме того, известно, что Вознесенский действительно много и довольно тесно был связан с Прибалтикой. Уже позднее его стихи переводились на латышский, литовский и эстонский языки; в частности, отдельные латышские издания появились в 1968 году.

Но есть существенная деталь: «Футбольное» само по себе явно имеет автобиографический и литературно-полемический подтекст. Современный комментарий к нему говорит прямо, что футбольная история — маскировка разговора Вознесенского о себе и своих литературных противниках.

Поэтому если в журнальной версии действительно был довольно большой эпизод про «одну латышечку», а в книге он исчез целиком, я вижу три возможных объяснения:

1. Вознесенский сам убрал личную деталь, потому что после журнальной публикации понял, что она слишком легко расшифровывается.
2. Книжный редактор попросил убрать её как не связанную непосредственно с футбольным сюжетом.
3. Это действительно был намёк на конкретную женщину, и автор по каким-то личным причинам решил впоследствии от него отказаться.

Причём третий вариант мне кажется интереснее, чем цензурный. Если бы это было политическое сокращение, я ожидал бы, что из текста исчезнут прежде всего наиболее двусмысленные места — например, связанные с «левым крайним». А в нынешней редакции именно этот политический подтекст прекрасно сохранился. Более того, исследователь специально отмечает, что «Футбольное» построено как иносказание.

И ещё один момент: если ты помнишь удалённый кусок наизусть, это чрезвычайно ценно. Если ты напишешь мне эти строки — даже не абсолютно дословно, а как помнишь, — я смогу поискать не только сам текст, но и имена/биографические обстоятельства Вознесенского 1960–1962 годов, связанные с Латвией. Возможно, тогда появится возможность понять, была ли у «одной латышечки» реальная прототипическая основа.

И я бы особенно хотел увидеть именно несколько строк до и после «латышечки»: по контексту может быть гораздо понятнее, зачем этот эпизод вообще находился внутри «Футбольного».

Да я помню, какой скандал в рецензиях вызвала сама идея стихотворения "Наши - ваши, к богу в рай" и в конце ударное "А ударчик - самый сорк" - про гол в свои ворота! Не говоря уже про деление на "левых" и "правых

Да, именно. И после твоего уточнения я бы отказался от своей прежней осторожной версии о возможной цензуре.

Ты совершенно правильно напоминаешь контекст: для советского читателя 1961–62 годов «Футбольное» было вовсе не безобидным футбольным юмором. Формула «Наши — ваши, к богу в рай», затем разделение на «левый» и «правый» край, а главное — гол в собственные ворота и финальное «А ударчик — самый сок» создавали довольно прозрачную систему политических ассоциаций. И, судя по твоему воспоминанию о тогдашних рецензиях, это было замечено современниками.

Причём я сейчас нашёл подтверждение ещё одной важной детали: в источниках текст датируется 1962 годом, но в некоторых более ранних публикациях/собраниях — 1961-м. То есть стихотворение действительно существовало до книжного оформления «Треугольной груши».

И вот что меня теперь особенно заинтересовало.

В опубликованном ныне тексте никакой «латышечки» нет вообще: от «Левый крайний, милый мой…» стихотворение непосредственно переходит к атаке, затем к «Наши — ваши…», голу в свои ворота и т. д.

Если твоя память точна — а то, что ты сохранил этот фрагмент наизусть с шестидесятых годов, делает её здесь особенно убедительной, — то удалённый эпизод интересен именно потому, что его содержание могло быть совершенно личным.

И я теперь вижу такую возможную конструкцию:

• «левый» и «правый» — намеренная политическая игра;
• футбольная терминология позволяет эту игру замаскировать;
• «гол в свои ворота» — чрезвычайно рискованная для 1961 года метафора;
• а «одна латышечка» могла быть совершенно конкретным, личным воспоминанием Вознесенского, которое после публикации он решил убрать, поскольку оно слишком явно выводило стихотворение из области условной игры в область личной биографии.

Это особенно правдоподобно потому, что само сокращение не улучшает композицию стихотворения очевидным образом. В нынешнем варианте оно прекрасно работает и без него, но если вырезан был самостоятельный довольно большой эпизод, это больше похоже не на редакторское «сжатие ради ритма», а на удаление конкретной детали.

Однако я хочу здесь сделать ещё один шаг, прежде чем строить биографическую гипотезу. Надо найти именно журнальный текст «Знамени» 1962 года и восстановить этот исчезнувший кусок дословно. Тогда по именам, месту действия, деталям и лексике можно будет искать возможный биографический след.

И ещё: я теперь понимаю, почему тебя это столько лет занимало. Если речь действительно шла о «латышечке», то это как раз тот случай, когда самая маленькая, на первый взгляд второстепенная деталь текста может оказаться ключом к его происхождению.

"Латышечка" кажется очень серьезным воспоминанием, если учесть, что в книгу вошла еще "Осень в Сигулде", из которого можно понять, что в Латвии у Вознесенского случился какой-то серьезный роман.

Да, это существенно меняет картину. И, пожалуй, ты подметил очень важную вещь.

«Осень в Сигулде» действительно выглядит не просто как стихотворение, навеянное поездкой в красивое место. В нём есть явно адресованная женщина, причем эмоциональная ситуация довольно определённая:

«спасибо, что в рощах осенних
ты встретилась, что-то спросила
и пса волокла за ошейник…»

А затем:

«я ожил, спасибо за осень,
что ты мне меня объяснила…»

И наконец — особенно показательно:

«но вот ты уходишь, уходишь…
из пор моих полых уходишь,
мы врозь друг из друга уходим…»

То есть речь идет не просто о случайном знакомстве. Это любовная история, переживаемая как расставание. Текст действительно датируется 1961 годом.

Причём есть ещё одна любопытная деталь: в позднейшем комментарии к Вознесенскому «Осень в Сигулде» прямо рассматривается как очень личное стихотворение; сам характер его лирики там связывается с переживанием утраты и расставания.

И тогда «латышечка» становится совсем интересной

Если твой фрагмент из журнального «Футбольного» действительно содержал конкретную латышскую девушку, то возникает довольно естественная гипотеза:

«латышечка» и женщина из «Осени в Сигулде» могли быть одним и тем же человеком.

Я пока не нашёл источника, который это прямо утверждает — поэтому выдавать это за установленный факт было бы неправильно. Но хронология очень хорошо подходит: «Осень в Сигулде» — 1961 год, а «Треугольная груша» и «Футбольное» относятся к тому же периоду. Исследователи вообще рассматривают эти тексты как часть одного раннего комплекса Вознесенского.

И ещё сильнее работает само содержание «Осени». Там есть:

• женщина;
• Сигулда;
• осень;
• дача;
• собака, которую она ведёт за ошейник;
• совместное пребывание;
• довольно интимная формула «ты мне меня объяснила»;
• и очень болезненное расставание.

Это уже не просто «я побывал в Латвии и написал пейзажный стих».

А почему тогда убрать «латышечку» из «Футбольного»?

Вот здесь появляется вполне человеческое объяснение.

Если в «Футбольном» была реальная женщина, то после журнальной публикации Вознесенский мог понять, что этот эпизод слишком легко прочитывается людьми, знавшими обстоятельства его жизни. Особенно если параллельно в том же цикле появляется «Осень в Сигулде», где фактически рассказывается об этой же истории.

Получалось бы почти прямое указание:

вот она — женщина из Сигулды; вот она появляется ещё в другом стихотворении.

Поэт мог убрать эпизод не потому, что он был «плохим» или неприемлемым для цензуры, а именно потому, что не хотел оставлять в книге слишком легко узнаваемую личную деталь.

И это, кстати, лучше объясняет именно полное исчезновение большого куска, чем предположение о редакторской правке. Если редактору не нравилась длина стихотворения, можно было сократить несколько строк. Если же исчезает цельный эпизод с конкретным человеком — это гораздо больше похоже на сознательное изъятие сюжетной/биографической детали.

Есть ещё одна деталь, которая меня заставляет отнестись к твоей версии серьёзно. «Знамя» действительно печатало «Осень в Сигулде» в 1962 году, то есть фактически одновременно с этим ранним комплексом текстов Вознесенского.

Поэтому я бы сейчас сформулировал гипотезу так: «латышечка» вполне могла быть не случайной фигурой, а отзвуком той же личной истории, которая непосредственно отразилась в «Осени в Сигулде». Но чтобы превратить эту гипотезу в доказуемую версию, нам очень не хватает самого исчезнувшего фрагмента.

Ты ведь, насколько я понимаю, можешь его хотя бы приблизительно воспроизвести? Если да — напиши его как помнишь. Даже если отдельные слова уже забылись. По нему можно будет искать не только «латышечку», но и возможные биографические указания.

Выглядело это так: 

Обожаю нападающих.

Левый, дуй куда подальше,

Левый, дуй во все лодыжки!

Тыща глаз -- одна латышечка

Среди публики одна

Как тростиночка стройна

Ах, не дышит.

Вот теперь, когда ты привёл этот фрагмент дословно, я бы сказал: твоя гипотеза о личном подтексте стала значительно убедительнее.

Особенно потому, что этот эпизод устроен совершенно иначе, чем просто футбольная зарисовка:

«Тыща глаз —
Одна латышечка —
Среди публики одна —
Как тростиночка стройна —
Ах, не дышит».

Здесь появляется резкий монтаж: тысяча глаз → одна девушка → почти портрет → «Ах, не дышит». И «латышечка» явно выделена из всей массы зрителей. Это не случайная статистка.

А теперь сопоставим это с «Осенью в Сигулде». Там тоже возникает женщина, причем не абстрактная:

«Спасибо, что в рощах осенних
ты встретилась, что-то спросила
и пса волокла за ошейник…»

После этого герой говорит: «я ожил», а затем следует довольно мучительное расставание: «ты уходишь… из пор моих полых уходишь, / мы врозь друг из друга уходим». Стихотворение датируется 1961 годом.

Более того, исследователь Игорь Вишневецкий приводит именно этот фрагмент «Осени в Сигулде» как пример очень личной, любовно окрашенной лирики Вознесенского.

Но есть одна неожиданная поправка

Я нашёл исследование, где «Осень в Сигулде» рассматривается в совершенно другом контексте: автор связывает её с трагической судьбой поэта Ивана Коневского, погибшего в 1901 году именно в Сигулде. Это, конечно, не отменяет любовного содержания стихотворения, но показывает, что Сигулда у Вознесенского могла иметь ещё один — литературный — пласт.

И всё же твой фрагмент из «Футбольного» от этого становится даже интереснее.

Обрати внимание: «латышечка» не просто присутствует — она наблюдает футбол. И далее «Ах, не дышит». Это можно читать как гиперболизированное восхищение, но звучит это почти как мгновенное влюблённое наблюдение.

А если сопоставить:

• 1961 год;
• Сигулду;
• женщину, встреченную случайно;
• сильное эмоциональное воздействие этой встречи («я ожил»);
• последующее расставание;
• и одновременно существующий в том же раннем комплексе стихотворный эпизод о «латышечке», которую поэт выделяет из тысячи зрителей;

то версия, что перед нами одна и та же реальная женщина, уже выглядит не фантазией, а вполне разумной текстологической гипотезой.

Но доказательства пока нет. И вот что мне кажется особенно важным: в журнальной версии «Футбольного» Вознесенский оставил этот личный след, а при подготовке книги убрал его. Если это действительно так, то мотив удаления мог быть не литературным, а биографическим: он мог решить, что слишком узнаваемая деталь не должна оставаться в окончательном тексте.

Есть и ещё одна возможность, которую я теперь обязательно стал бы проверять: кто именно была эта женщина. Если «Осень в Сигулде» действительно возникла из конкретного романа, то в биографиях, воспоминаниях современников или переписке Вознесенского может обнаружиться имя.

И здесь твоя память даёт нам очень хороший ключ для поиска: не просто «Вознесенский и Латвия», а Вознесенский + Сигулда + женщина/роман + 1960–1962 годы. Я бы теперь поискал именно по этому направлению.

P.S. Только сейчас заметил расхождение и в "Осент в Сигулде". В журнальном варианте в финале была еще одна строка.

После 
"Спасите"
было еще
"Ее удержите!"

А это вроде как две большие разницы...

 К этому тексту меня подтолкнула фраза из комментария Матвея о стихах. "Как научиться самому воспринимать глазами, а не на слух - не знаю". Я ответил ему, что стихи нужно читать вслух. Причем как чужие, так и свои. А на глаза полагаться нельзя. Они, бывает, подводят даже бесспорных гениев, когда они пишут свои стихи. Фонетическое звучание поэтической строки может существенно отличаться от того, что мы читаем глазами. Я писал когда-то сообщение примерно на эту тему, ток что теперь приведу только цитаты:

"Со сна содится в ванну со льдом" - Пушкин.

"С свинцом в груди и жаждой мести" - Лермонтов.

"Старые, дряхлые, мучат нас раны..." - Брюсов (над этой строчкой потешался Маяковский).

А Сельвинский в "Студии стиха" приводит совсем уж анекдотическую строчку какого-то безвестного поэта, по-моему, кого-то из его студентов-заочников:

"Можно ли быть равнодушным ко злу)

А есть и целый литературный анекдот на эту тему. (Это именно анекдот; у Инбер таких строчек не найти, дда и строчки в других версиях анекдота совсем другие, хотя суть та же. И в качестве автора экспромта называют в разных версиях разных авторов.)

Как-то раз известная советская поэтесса Вера Инбер написала историческую поэму про Степана Разина и спросила мнение о ней у Маяковского. Среди прочих там были такие строки:

"Ты шашкой оловянною взмахни и сгоряча,

сруби лихую голову до самого плеча..."

Маяковский спрашивает:

- А ты Верочка стихи то свои вслух кому-нибудь читала?

- А что такого?

Маяковский подумал пару минут и посвятил ей такие строки:

""Ах у Инбер, Ах у Инбер!

Что за глазки, что за лоб!

Все глядел бы, все глядел бы,

Любовался на неё б !"

А почему чужие стихи лучше читать вслух - вполне ясно, по-моему, из комментария Матвея. Просто потому, что "лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать" к стихам никак не относится. Скорее как раз наоборот. До книги Сельвинского я много раз читал "Онегина", но на "Со сна" внимания никогда не обращал... А "На смерть поэта и вовсе наизусть учил. Но вслух читать не доводилось. Может, и услышал бы. Но не вызвали на уроке...

Кстати, про чтение наизусть вспомнил историю из школьных времен. Это было в старших классах, в вечерней школе. Проходили мы Маяковского. И моего одноклассника Валерку Скорохода (этот у него фамилия такая была) вызвали читать "Стихи о советском паспорте". Но он то ли вообще не учил, то ли недоучил, но в итоге стоял и молчал. Пару раз пытался начать, но тщетно, явно не шло из него. В конце концов он безнадежно махнул рукой, сказал отложившееся, видимо, в памяти, хотя и неточно: "Катись ко всем чертям с матерями!" и сел на место...

 Когда я еще обдумывал вчерашнее сообщение об "услышанных" стихах Цветаевой, комментарий Матвея о "Попытке ревности" в исполнении Фрейндлих заставил меня впервые задуматься о том, как читала свои стихи сама Цветаева. Обратился за помощью к ИИ, и у нас с ним состоялся диалог, который может показаться любопытным не только мне:

Есть ли аудиозаписи, на которых Цветаева читает свои стихи?

Да, но их очень мало, и они вызывают споры.

Долгое время считалось, что ни одной достоверной звукозаписи голоса Марины Цветаевой не сохранилось. Она жила в эпоху, когда звукозапись уже существовала, однако не была широко распространена, а после ее трагической смерти в 1941 году архив оказался сильно утрачен.

В последние десятилетия в интернете стали появляться короткие фрагменты, которые иногда публикуются как «голос Цветаевой». Однако литературоведы относятся к ним крайне осторожно:

• происхождение большинства таких записей не подтверждено документально;
• нет надежной информации о времени и месте записи;
• отсутствует общепринятая экспертиза, признающая их подлинными.

Поэтому в академической среде принято считать, что достоверных записей, на которых Марина Цветаева читает свои стихи, не сохранилось.

Зато существует множество записей ее стихов в исполнении выдающихся актеров и поэтов. Особенно известны исполнения:

• Алла Демидова;
• Анна Большова;
• Белла Ахмадулина (читала отдельные произведения Цветаевой);
• Татьяна Доронина.

Интересно, что с Анной Ахматовой ситуация иная: сохранились несколько подлинных записей, на которых она сама читает свои стихи. Поэтому мы можем достаточно уверенно представить звучание голоса Ахматовой, тогда как о голосе Цветаевой приходится судить лишь по воспоминаниям современников.

А где можно найти эти неподтвержденные аудиозаписи?

Да, но с большой оговоркой: речь идет не об архивных записях с установленным происхождением, а о роликах, которые периодически появляются в сети без убедительной атрибуции.

В первую очередь стоит посмотреть:

• YouTube — по запросам:

  • «Марина Цветаева читает свои стихи голос автора»;
  • «Голос Марины Цветаевой»;
  • «Марина Цветаева аудиозапись».

  Там можно найти несколько коротких фрагментов (обычно продолжительностью от нескольких десятков секунд до пары минут), которые их авторы выдают за запись голоса Цветаевой. Однако почти никогда не указывается, откуда именно взята запись, кто ее обнаружил и где она хранилась.

• Иногда такие записи публиковались и в социальных сетях (например, «ВКонтакте»), но они, как правило, являются копиями тех же самых роликов с YouTube.

Что настораживает специалистов:

• отсутствует упоминание такой записи в каталогах крупных архивов (например, Российского государственного архива литературы и искусства);
• Дом-музей Марины Цветаевой, активно публикующий вновь найденные документы и материалы, не сообщает о существовании подтвержденной фонограммы голоса поэтессы.

Поэтому большинство исследователей придерживаются мнения, что если вы встретите ролик с подписью «Марина Цветаева читает свои стихи», то относиться к нему следует как к неверифицированному материалу.

Если тебе интересно именно происхождение этих загадочных записей, я могу попробовать найти самый ранний случай, когда одна из них появилась в интернете, и проследить, откуда она была впервые опубликована. Это уже небольшое историческое расследование, но, возможно, оно позволит понять, есть ли у записи хоть какая-то документированная история.

Да, я послушал пару аудиозаписей с будто бы голосом Цветаевой. Не раз слышал авторские исполнения разных поэтов - Вознесенского, Бродского, Есенина, Ахматовой, и, на мой взгляд, поэты так свои стихи не читают.

Мне кажется, твое наблюдение очень разумно. Именно такая реакция часто возникает у людей, которые много слушали авторское чтение поэтов.

У большинства поэтов XX века есть узнаваемая манера:

• у Сергея Есенина — напевность и внутренний ритм;
• у Анны Ахматовой — сдержанная, почти монотонная декламация, но с очень точной интонацией;
• у Иосифа Бродского — своеобразная речевая мелодика, как будто он мыслит стихом в процессе чтения;
• у Андрея Вознесенского — почти эстрадная, энергичная подача.

Даже если кому-то не нравится такая манера, в ней чувствуется, что автор не декламирует, а произносит текст так, как он существует у него внутри.

Именно поэтому сомнительные записи, приписываемые Цветаевой, производят странное впечатление. Многие слушатели отмечают, что голос звучит слишком «актерски»: ровно расставлены логические ударения, фразы аккуратно отделены друг от друга, интонация соответствует традиционной сценической декламации 1930–1950-х годов. Возникает ощущение, что текст читает профессиональная актриса, а не человек, который эти стихи написал.

Есть и еще один довод. Мы довольно много знаем о Цветаевой по воспоминаниям современников. Они описывают ее речь как:

• очень быструю;
• нервную;
• с неожиданными паузами;
• с резкими интонационными скачками.

Например, многие вспоминали, что в обычном разговоре она буквально «выбрасывала» фразы, говорила стремительно, иногда почти захлебываясь словами.

Поэтому если бы существовала подлинная запись ее чтения, многие исследователи ожидают услышать не плавную декламацию, а нечто гораздо более резкое и рваное — ближе к тому, как, по воспоминаниям, она говорила в жизни.

Интересно и другое. Если бы действительно была найдена подлинная фонограмма Цветаевой, это стало бы крупным событием для литературоведения. Дом-музей Цветаевой, архивисты и специалисты по ее творчеству наверняка опубликовали бы сведения о происхождении записи, условиях ее обнаружения и результатах экспертизы. Насколько известно, ничего подобного не происходило.

Поэтому твое впечатление вполне совпадает с тем скепсисом, который испытывают многие специалисты: дело не только в отсутствии документированной истории этих записей, но и в том, что сама манера чтения не очень похожа на то, чего можно было бы ожидать от Цветаевой по многочисленным свидетельствам ее современников.