Как я первый раз побывал за границей

Свою первую заграничную поездку я не помню совершенно. Так что пишу об этой поездке с чужих слов – если, конечно, можно так назвать рассказы родителей.

Я родился в Ленинграде в июне 1945 года (о том, что этому предшествовало, как-нибудь в другой раз). Вскорости мой отец закончил учебу в Военно-Морской Медицинской Академии. Лучшего по успеваемости выпускника оставляли в адъюнктуре (по-штатскому это называется «аспирантура»). Отец лучшим выпускником не стал. На его похоронах немногочисленные его однокурсники, что были еще живы и в состоянии были добраться в зимнее время до кладбища, рассказали мне, что когда стало ясно, что отец уверенно идет на первое место, критерии определения лучшего изменили – чуть ли не накануне выпуска. Так что в результате лучшим стал курсант с правильной фамилией, а отец остался третьим. И вместо адъюнктуры он отправился в медсанчасть портового городка, который тогда еще по старой памяти называли по-немецки Свинемюнде. Городок этот находился на «западных землях», отошедших Польше после войны, и с тех пор называется Свиноуйсьце. Мама к этому времени закончила монгольско-тюркское отделение филфака ЛГУ. Она мне потом рассказывала, что впоследствии и понять не могла, почему она выбрала такую экзотическую специализацию. Но на свое счастье она параллельно с изучением монгольско-тюркской филологии прослушала еще и курс русской литературы – и все экзамены сдала. Это в дальнейшем облегчило ей жизнь.

Так вот, закончила оно это самое монгольско-тюркское отделение, и ее оставили в аспирантуре, поскольку у нее-то с «пятым пунктом» все было в порядке, а училась она отлично. Но, когда отца отправили в Польшу, мама взяла академку. Она всегда была решительная. Уж не знаю, как ей удалось получить разрешение и организовать поездку, но в итоге она отправилась в Польшу со мной, тогда годовалым, на грузовом пароходе. Приплыл пароход в Свинемюнде в непогоду, швартоваться было невозможно, так что на берег нас доставляли на шлюпке. Мама спустилась в шлюпку по веревочному трапу самостоятельно, а меня спустил на руках матрос. Так я впервые оказался за границей. Родители мало рассказывали об этой заграничной жизни. Помню, мама говорила, что немцам, оставшимся в городе (вопреки показанному в фильме «Закон и кулак», где город после ухода немцев абсолютно пуст; кстати, «Закон и кулак» - прекрасный польский вестерн в буквальном смысле слова), приходилось туго, поскольку поляки сильно их прессовали. За защитой от поляков немцы ходили к русским...
Через какое-то время отца перевели в настоящую Германию, в Росток. Там нас расквартировали в каком-то частном доме, хозяева жили в этом же доме, и мама рассказывала, что опасалась, что они меня отравят. В городе было неспокойно, отец на всякий случай ночью клал под подушку пистолет, но в итоге все обошлось без приключений. Наоборот, мама говорила, что все немцы, с которыми ей довелось общаться, как один говорили, что Гитлера всегда не любили, а о преступлениях нацистов не догадывались. И люди все были вполне на вид нормальные, не злодеи какие-то. Так что непонятно было, кто творил такие страшные преступления во время войны.

Продолжалась эта заграничная жизнь около года, потом мы вернулись в Ленинград, отцу все-таки удалось поступить в адъюнктуру, а мама вернулась в аспирантуру. Отец в результате благополучно защитился в 1950 году, а у мамы все получилось плохо. Диссертация (исследование каких-то монгольских летописей времен Чингиз-хана) была готова – напечатана и переплетена. Но тут мама заболела туберкулезом. Защиту, естественно, пришлось отложить. Маму вылечили, но, пока она болела, ее научный руководитель оказался одновременно буржуазным космополитом и буржуазным националистом и отправился за это в лагеря. Маму не тронули, но о защите, понятно, и речи быть не могло. А тут как раз отца после его защиты отправили в Архангельск, и мама поехала с ним. Так я отправился во второе свое длительное путешествие – уже не на запад, а на север. Отец в Архангельске работал в военно-морском госпитале, а мама, благодаря освоенному и зачтенному курсу русской литературы, устроилась в Архангельский Педагогический институт преподавать эту самую русскую литературу.

Про жизнь в Архангельске я уже помню сам. Как-нибудь напишу и об этом.    

P.S. Став взрослым я не раз заполнял анкеты, в которых в советское время был пункт «Пребывание за границей (когда, где, с какой целью)». И каждый раз думал, следует ли мне писать о пребывании за границей в возрасте одного года. В итоге не писал, поскольку затруднялся указать «с какой целью».

P.P.S. С некоторым изумлением (хотя стоит ли изумляться?) узнал, что этот пункт существует и в сегодняшних российских анкетах.