Мои учителя литературы

(окончание)

В восьмом классе у нас появилась Зинаида Афанасьевна Рождественская. Ее никак нельзя было назвать «типичной советской учительницей». Она скорее была похожа на учительницу дореволюционную, но вполне приспособившуюся к советским реалиям. Какими такие учительницы представляются по книгам и фильмам. Она была старая, выглядела старше моих бабушек, которым тогда, в 1959, было по 67 лет. На момент октябрьского переворота им было, соответственно, 25. Если Зинаида Афанасьевна была постарше, то вполне могла достаточно долго поработать учительницей до переворота. И, надо полагать, была не из крестьян и не из пролетариев – прямая спина, прекрасная речь, похожая на речь русских эмигрантов «из хороших семей», хотя и без архаизмов. С нами она была холодна и корректна, обращалась к нам на «Вы», что в нашей школе (не берусь обобщать) было необычно (кстати, забыл написать, что Иван Михайлович к нам, семиклассникам, тоже обращался исключительно на «Вы»). Дисциплину на уроке держать умела без криков и наказаний. Оказалась она большой фанаткой «Слова о полку Игореве», мы чуть не целую четверть «Слово» изучали, так что все остальное шло потом рысью, а то и галопом. Я не возражал – «Слово» мне очень нравилось. У меня было прекрасное издание с иллюстрациями Фаворского и со стихотворными переводами Майкова и Заболоцкого, и я все это читал с интересом еще до того, как стали «проходить» в школе.  О «Слове» Зинаида Афанасьевна (мы звали ее «Кочерыжка») говорила эмоционально и увлеченно. Все последующее было казенным, скучным, отбивающим интерес к тому, что мы «проходили» - хотя книги-то были великие.

Запомнился мне  эпизод, связанный с «Горем от ума». Суть его вполне созвучна названию бессмертной комедии. Мне «Горе от ума» нравилось с самого детства (не помню, в каком возрасте я посмотрел фильм-спектакль Малого театра с Царевым в роли Чацкого; вышел-то фильм в 1952. Думаю, что я его смотрел позже, лет в 11-12). Очень меня это тогда впечатлило. Так что домашнее сочинение по «Горю от ума» я писал с большим энтузиазмом, исписал целую тетрадку в итоге. Дома у нас была вся русская классика, и, поскольку мама преподавала русскую литературу в Архангельске, издания были серьезные. Толстый том Грибоедова (сейчас и не помню, что там было, кроме «Горя от ума») был таким «серьезным» изданием – там были подробные комментарии к пьесе, и были приведены черновые варианты некоторых сцен. Я все это прочитал, и, когда писал сочинение, вставил в него по ошибке цитату из «черновика». В окончательном тексте «Я князь Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам», а я написал «Фельдфебеля – мои Вольтеры». (Мне и сейчас черновой вариант нравится больше). В итоге, когда Кочерыжка выдавала сочинения с оценками и комментировала их, она попеняла мне за неточную неправильную цитату. Я не стал оправдываться, поскольку формально она была права, да и демонстрация своей «учености» показалась мне неуместной.

В девятом и десятом классе я учился в вечерней школе, которая была организована для детей в нашей «157-ой экспериментальной средней школе при Академии Педагогических Наук РСФСР» в 60-ом году, в период хрущевских реформ. В тот год ввели идиотские одиннадцатилетки, в которых ученики старших классов два дня в неделю били баклуши на каком-нибудь производстве, и за это учились лишний год. Но была, видно, мысль ввести реальное трудовое обучение, и наша школа стала экспериментальной площадкой. Эксперимент, видимо, был признан неудачным, после нас был всего еще один выпуск, а потом школа вернулась к «нормальному обучению. Но я смог не потерять год, поскольку у нас была десятилетка.

Так вот, в этой вечерней школе литературу у нас вела Вера Владимировна. Она тоже не была похожа на советскую учительницу, поскольку хорошо одевалась и пользовалась косметикой. Наши девочки (девочки всегда знают такие вещи) говорили, что ее муж несколько лет работал за границей (называлась конкретно Бельгия), и она была, понятно, эти годы при муже. Просто побывавших на Западе среди обычных людей в ту пору практически не было, а уж чтобы несколько лет там жить… Так что, конечно, она была нетипичная. Литературу знала, но преподавала неинтересно, без души. При этом женщина она была приятная, доброжелательная, так что на ее уроках все было тихо и мирно. Но скучно.

При ней у меня опять произошел некоторый казус с цитатой. Писали мы сочинение по Чехову, я, как всегда писал на «свободную тему», которая звучала «В человеке все должно быть прекрасно». Чехова я любил, писал опять-таки увлеченно, не помню уже, о чем. Но цитату по ходу дела продолжил так: «И лицо, и одежда, и душа». Так что Вера Владимировна ехидно сказала: «Горницкий забыл про мысли, поэтому в своем сочинении налегал на душу». Вот это, в отличие от неприятности с Вольтером, было действительно неприятно и стыдно.

Стало быть, было у меня шесть учителей. И, повторюсь, никто из них не оказал на меня серьезного влияния, не научил меня понимать и любить литературу. Но мне это было и не нужно. Всему этому меня научила мама, как-то незаметно, исподволь, без уроков, лекций и наставлений. Мне очень запомнилась история с Маяковским. Лет в 15 я сказал маме что-то пренебрежительное о Маяковском, которого знал по «Стихам о советском паспорте», «Рассказу литейщика Ивана Козырева» и т.д. Мама не стала спорить, а просто прочитала мне наизусть вступление к «Облаку в штанах» (Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу…»). Добавлять к этому она ничего не стало, но этого было достаточно. Остальную часть «Облака» и все остальное написанное дореволюционным Маяковским я прочитал уже самостоятельно. И полюбил.

Это только один эпизод, который врезался в память. А в итоге из меня получился человек, подверженный литературе, как выразился Иван Михайлович Губарев.