Как я оказался в вечерней школе (с отступлениями)

(продолжение)

Да, я забыл упомянуть, что остаться в вечерней школе было не так просто. Дело в том, что школа-то была вечерняя, но учебные требования там были как в дневной, и брали в вечернюю школу только тех, кто хорошо учился. Не отлично, отличников-то было раз-два и обчелся, но, как минимум без троек. И поскольку на два класса таких "хорошистов" не набралось бы, брали и "со стороны" — тоже с соответствующим уровнем успеваемости. Так что шли сознательно те, кто не хотел терять год в одиннадцатилетке, и в итоге из нашего класса в институт не поступили всего двое.

Плюс еще характеристику требовали от классного руководителя в 8-ом классе.

Тут я сделаю довольно длинное отступление, поскольку эта наша классная руководительница изрядно отравляла мне жизнь. Я упоминал ее, когда описывал в блоге эпопею с ношением берета, но хочу написать подробнее. Звали ее Калерия Михайловна, а вспомнил сейчас я ее тогда именно в связи с характеристикой. Эту самую характеристику выдавали на руки родителям; мама пошла в школу, Калерия вручила ей характеристику. Подробностей я не помню, помню, что она была нелестная в целом, но хорошо мне запомнилась фраза "уклоняется от выполнения общественных поручений". Не знаю, помешало ли бы это моему приему в вечернюю школу, но мама в своей обычной, как я себе представляю, манере, спорить не стала, а спокойно попросила дополнить характеристику, указав конкретно, от чего именно я уклонялся. Поскольку ничего такого не было, а придумать с ходу ничего правдоподобного Калерия, видимо, не сумела (женщина была невеликого ума), пришлось ей характеристику переписать, и фразу эту убрать. Что она меня терпеть не могла, это всегда чувствовалось. Это можно было бы объяснить антисемитизмом, можно — моей граничащей по советским школьным понятиям с дерзостью (однако без переступания границы) независимой манерой держаться. Отстаивание своего мнения, любые попытки оспорить слова учителя воспринимались большинством учителей как дерзость. Но ясно было, что дело не в антисемитизме. Точно так же, ничуть не лучше, Калерия относилась к моему другу Саше Мухе. Он-то никакого отношения к еврейству не имел, отец у него был украинец, мать — русская. Правда, вел он себя примерно так же, как я, пожалуй, по независимости он меня переплюнул, тем более, что в соответствующих случаях смотрел на учителей с явным презрением... Но был и третий объект явной неприязни Калерии — Марина Щеголева. Чисто русская, тихая, даже робкая, Калерии она боялась ужасно, тем более, что очень плохо соображала в математике (у нее были выраженные гуманитарные способности, после университета она всю свою недолгую, к сожалению, жизнь проработала научным сотрудником в Эрмитаже). И что было общего между нами, тремя объектами неприязни (если не ненависти) Калерии, я тогда не понимал. Сообразил только годы спустя, когда прибавилось жизненного опыта. Было между нами тремя, такими разными, одно общее. У всех троих отцы были офицеры. Это, наверно, единственное объяснение. У Мухи отец был генерал, работал в Академии Тыла и транспорта, и Марины — подводник, капитан первого ранга, командир подлодки, у меня — подполковник медицинской службы. А у Калерии была дочь Таня, наша ровесница, училась в параллельном классе. А мужа не было. Так что единственная в этих обстоятельствах правдоподобная, по-моему, версия — это что отец Тани был офицер и бросил ее. После чего она возненавидела офицеров как класс... Во всяком случае, другого объяснения я найти не могу, никаких других объединяющих нашу троицу признаков не вижу.

Марина так и доучилась со мной в одном классе, а Муха ушел в параллельный. Там был сильный математик. Калерия как учитель математики была никакая. А моя вражда с ней продолжалась. На Марину она просто орала, унижала ее всячески, со мной такого не получалось, я-то ее не боялся…

Уже в 10-ом классе Калерия как-то принесла нашей лучшей математичке в классе, Фаине Белицкой (антисемиткой она, стало быть, точно не была, явно хотела помочь ужасно некрасивой девочке), какие-то задачи для подготовки в университет. Фаина собиралась на матмех. Не знаю, поступила ли, кстати, так что, может и трое было не поступивших. В ЛГУ евреев не очень-то брали…

И мой сосед по парте, Витя Буренков, довольно громко спросил "А сама-то она, интересно, пробовала решить?". Калерия услышала и выгнала его из класса. Я промолчал, но, видимо, в лице моем было что-то такое, потому что Калерия спросила: "А ты, что, следом за ним хочешь"? Я ответил "Могу" и ушел. После чего Витьку-то она, остыв, простила, у него-то отец не был офицером, а меня категорически отказалась на свои уроки пускать. И тянулось это довольно долго, Дело шло к аттестату, а я был без оценок, контрольные не писал, так что в итоге вопрос пришлось как-то решать через завуча. Завуч у нас был нормальный мужик, уж не знаю, о чем он там с ней поговорил, но мне в итоге сказали, что я могу возвращаться на уроки. Калерия немного отыгралась, занизив мне оценки на выпускных. Правда, ниже четверки все равно не получилось, а мне было в целом наплевать, поскольку медаль мне все равно не светила.

(продолжение следует)