В детские годы я был «стихийным атеистом», в бога не верил, о религии знал очень мало. Дома разговоры об этом не велись, только бабушка по маминой линии иногда вспоминала уроки закона божьего, о которых у нее остались очень неприятные воспоминания, поскольку ее за плохое поведение ставили на колени на горох. Так что о религии (точнее, о христианстве) я знал только из книг, в которых о религии ничего хорошего не писали. Был роман «Овод, который я очень любил, была «Библия для верующих и неверующих» Емельяна Ярославского, который писал о религии язвительно и злобно, да были разные истории про инквизицию. Судьбы Галилея, Бруно и Жанны Д’Арк симпатий к религии не добавляли. Так что о религии я почти не думал, а если думал, то плохо, и интереса у меня эта тема не вызывала. Интерес – даже не к религии, а к личности Христа, – появился в 9-ом классе, когда мне попался распространяемый в самиздате (правда, тогда этого слова еще вроде и не было), то есть в машинописном виде, доклад доцента ЛГУ филолога Зайцева «Космические реминисценции в памятниках древней письменности» (получивший широкую популярность в СССР документальный фильм «Воспоминания о будущем»  на эту тему вышел только лет через десять). В этом докладе речь шла о том, что в памятниках древней письменности имеются свидетельства посещения Земли инопланетянами, которых люди древности принимали за богов.

Отголосок этой темы можно найти в «Трудно быть богом» Стругацких, которые Зайцева наверняка читали:  

«- Горан Ируканский в "Истории Пришествия" писал: "Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи".

— За что Горана и сожгли.

— Да, сожгли. А сказано это про нас».

В своем докладе Зайцев анализировал разные древние тексты, но больше всего он писал о «Новом завете», предполагая, что Иисус был врачом космической экспедиции пришельцев. Написано это было – во всяком случае, так мне казалось в 15 лет – очень убедительно. Скажем, молитву в Гефсиманском саду Зайцев трактовал как сеанс радиосвязи Иисуса с базой. Оказавшись в безвыходной ситуации, пришелец просил командира по возможности помочь ему , как у Булгакова Иешуа говорит, что Левий Матвей ). Но помощь пришла с опозданием…

Короче, все эти истории очень меня впечатлили, и появилось желание узнать побольше о Христе. Желание это лишь усилилось после статьи в «Ленинградской правде». В статье Зайцева обвинили в пропаганде поповщины. Почему-то советская антирелигиозная пропаганда напрочь отказывалась  признавать самую возможность существования исторического прототипа у евангельского Христа. При том, что историчность Мухаммеда и Будды признавалась без возражений. Возможно, когда закладывались основы принципов этой пропаганды, о Будде и Мухаммеде просто не подумали, и не были выработаны железные и нерушимые инструкции по отрицанию. А по поводу Христа – были. Об этом очень забавно написано у Булгакова (разговор Ивана Бездомного и Берлиоза). В статье аргументация была примерно такая же, автор едва ли читал в 1960 «Мастера и Маргариту», просто принадлежал к той же пропагандистской школе. В статье, помнится, говорилось, что некоторые незрелые читатели задают вопрос: «Что вредного в докладе Зайцева? Он же вроде как развенчивает миф о божественном происхождении Христа, а считает его обычным человеком, хоть и с другой планеты?» Но это следствие именно незрелости и непонимания того, как коварно ведется пропаганда религиозного дурмана. Попам только дай зацепиться за то, что Христос действительно существовал – они после этого сумеют обернуть дело так, чтобы заставить легковерных поверить, что этот реально существовавший человек был сыном божьим. После этой статьи желание ознакомиться с первоисточником у меня  только усилилось, и мама раздобыла где-то у знакомых Новый Завет, который я тут же прочитал с огромным интересом. Книгу пришлось отдать, но в институте Валерка Ролич, у которого были какие-то верующие знакомые, узнав о моем интересе к Новому Завету, раздобыл книжку и подарил мне, за что я ему навсегда благодарен. С тех пор я перечитывал Новый Завет множество раз, больше, чем любую другую книгу, включая романы моих любимых Стругацких.

                                                                

(продолжение следует)

В 17 лет я считал величайшими людьми в истории человечества Иисуса Христа и Владимира Ленина. В бога я при этом не верил, для меня Иисус из Нового Завета был вполне реальным человеком, историю которого изложили авторы Евангелий, дополнив ее мифами. Думал так тогда, думаю и сейчас. В Евангелиях есть такие бытовые и психологические мелкие подробности, которые авторы просто не в состоянии были выдумать. Не было тогда такой литературной техники. А вот тот Ленин, которого я себе представлял тогда, был чисто мифологическим персонажем, и я верил в этот миф. В итоге мое отношение к Иисусу изменилось в результате того, что я с годами переосмыслил написанное в Евангелиях. А отношение к Ленину изменилось, когда на смену мифу пришла реальность.

В ранней юности мое отношение к Ленину вполне укладывалось в формулу абхазских крестьян, которые, как пишет Искандер,  имели весьма смутное представление о реальности и Ленина именовали «Тот, кто хотел хорошего, но не успел». Я верил, что замечательные идеи Ленина, реализовавшиеся в результате Великой Октябрьской революции, были затем грубо искажены Сталиным, который истребил верных ленинцев и установил в стране страшный террористический режим.  В оправдание могу лишь сказать, что так считали и люди поумнее меня. Владимиром меня назвали по настоянию деда именно в честь Ленина, а дед знал о Ленине не понаслышке. Да и многие выдающиеся люди из числа «шестидесятников» рассуждали тогда так же; Окуджава написал о «той единственной, гражданской» и «комиссарах в пыльных шлемах», Хуциев вставил «Сентиментальный марш» в авторском исполнении в свою «Заставу Ильича» в 1965, а «передовая интеллигенция» крутила эту песню на своих магнитофонах. Это точка зрения подкреплялась «завещанием Ленина», в котором тот предостерегал от назначения Сталина, об этом завещании много говорили после 20 съезда в кругах этой самой «прогрессивной интеллигенции». Я тогда критиковал Солженицына за «Один день» за то, что он не показал в лагерях «настоящих коммунистов», этих самых «верных ленинцев», спорил на первом курсе из-за этого с друзьями по институту, которые к этому времени уже избавились от иллюзий.

Я же избавился от иллюзий достаточно скоро, уже на втором курсе института, как ни странно, в результате изучения «марксистско-ленинской философии» . По ходу дела я впервые прочел тогда не мифы о вожде и учителе, а его работы. И был поражен полным отсутствием доказательств, которые заменялись безапелляционными утверждения по типу «всем нормальным людям должно быть ясно» и грубой бранью в адрес оппонентов. В этом смысле Ленин был ничуть не лучше современных участников «дискуссий» в интернете, разве что не матерился. К этому времени стало ясно, что все эти безапелляционные утверждения не подтвердились на практике ни в России, ни в какой-либо другой стране, где у власти оказались коммунисты. А в смысле нетерпимости к инакомыслию Ленин был ничуть не лучше Сталина. Когда в 1974 году я услышал по «голосам» отрывки из «Архипелага Гулаг», пробившиеся через «глушилки», я понял то, чего не понимал раньше – что террор начался вовсе не при Сталине, а с первых дней после «Великой Октябрьской революции», при Ленине. А отвращение к самому имени вождя мирового пролетариата  возникло у меня раньше – в 1970, когда немыслимая кампания прославления Ленина, от которой не было возможности спрятаться (именно тогда возник анекдот про «включил утюг – и там то же самое»)  привела к обратному эффекту – от упоминания Ленина стало просто тошнить, и получили широкое распространение издевательские анекдоты о Ленине,  которых раньше не было.

Можно сказать, что до определенного момента я еще со школы был убежденным антисоветчиком (в смысле отношения к послеленинской советской власти), а в итоге стал убежденным антикоммунистом.

Про изменение моего отношения к Иисусу – в следующий раз.

Был такой анекдот в советское время.

«Нельзя, чтобы в кино герой умирал, а то зритель может подумать, что все люди умрут».

В реальности это запрет, разумеется, не был абсолютным.  В СССР было немало фильмов с трагическим финалом.

Из советских актеров рекордсменом по фильмам с «плохим концом» был, наверно, Евгений Урбанский. Он снялся всего в 8 полнометражных фильмах, и в четырех фильмах его герой погибал. Это не считая того, что еще в одном фильме его герой, оставшийся в живых, считался погибшим, а в другом остался жив, но потерял ногу. На съемках девятого фильма Урбанский погиб «взаправду». А реальный Лихачев, который был прототипом героя Урбанского в «Директоре», был в свое время расстрелян…

Так что фильмы с «плохим концом» выходили.

Но иногда цензоры все-таки вспоминали о запрете на смерть героя. Я знаю два случая, когда такое требование привело к совершенно абсурдным ситуациям, когда героев «оживляли» вопреки сюжету и здравому смыслу.

В 1949 году замечательный режиссер Александр Гаврилович Иванов снял фильм «Звезда» по повести Казакевича (он снял потом выдающийся фильм «Солдаты» по Виктору Некрасову – первая большая кинороль Смоктуновского, а в 79 лет, в 1967 году, снял новаторский фильм «Первороссияне» по поэме Берггольц). Фильм «Звезда» - о разведчиках, которые в тылу немцев ценой своей жизни добыли важнейшие сведения, благодаря которым началось крупное наступление. Гибель основной группы разведчиков в фильме не показана, но сомнений не вызывает. Но было заявлено: ««Фильм отличный, конец переснять. Герои не могут умереть». Утверждают, что это слова высшего цензора – самого Сталина. Финал, естественно, пересняли, и на фоне наступления на экране появились воскресшие герои. Выглядело это дико. Правда, фильму это все равно не помогло. Возникло новое, более страшное обвинение. Николай Крючков, сыгравший в фильме, вспоминал потом:  «В этом фильме Сталину не понравилось, что мой герой — сержант Мамочкин — перед тем, как взорвать себя, говорит «Вот так вот», а не «За Сталина». И картину запретили…»

Так что фильм с доснятым финалом вышел только после смерти Сталина, в 1953 году.

Второй случай – фильм «Неотправленное письмо» Михаила Калатозова (1959 г.). В фильме группа геологов, открывшая в Сибири месторождение алмазов, гибнет при возвращении. Геологи гибнут один за другим, и в конце в живых остается лишь герой Смоктуновского, который добирается до реки, мастерит плот, чтобы река донесла его до людей.  Но река замерзает, плот вмерзает в лед, и герой остается на этом льду. В финале его, вмерзшего, с лицом, припорошенным снегом, находит вертолет, к нему спускаются люди, врач пытается прослушать сердце – и находит под одеждой неотправленные письма и карту месторождения. Так что, пусть ценой жизни, герой выполнил свое предназначение. И вдруг этот вмерзший в лед человек открывает глаза. Выглядит тоже совершенно дико, тем более, что фильм на этом не заканчивается, явно вставные кадры с открывающимися глазами  вмонтированы в изначальные, и после этих открывшихся глаз мы опять видим, как врач вместо того, чтобы начать оказывать герою помощь, по-прежнему пытается услышать биение сердца.

Кстати, одного из погибших геологов  в фильме сыграл как раз Урбанский.

Справедливости ради следует сказать, что «хорошего конца» требовали не только в советском кино.

«В 1930 году в Голливуде был снят фильм «На Западном фронте без перемен», экранизация одноименного романа Ремарка. На предварительном показе продюсеры выразили недовольство трагической концовкой. На это режиссер Льюис Майлстоун ответил: «Хорошо, я сделаю хэппи-энд – Германия выиграет войну».

Правда, после этого продюсеры оставили режиссера в покое, и фильм вышел без переделок.

Конституция-77

Седьмого октября 1977 г. всех сотрудников нашего ЛНПОЭ погнали перед обеденным перерывом в актовый зал. Сказали, что будет собрание по случаю важных новостей. Народ шел с некоторой опаской, поскольку от властей можно было всякой подлянки ожидать. Но беспокоились не сильно, поскольку подлянки обычно не афишировали. Когда собрались и расселись, председатель профкома сообщил, что сегодня принята новая Конституция СССР. Этому принятию, как неоднократно сообщали народу власти, предшествовало всенародное обсуждение. Никто не читал ни старую конституцию, ни новую, так что никакого интереса эта новость не вызвала. Оживился зал  только после того, как председательствующий сообщил, что прежний праздник "День конституции" то есть, попросту говоря, выходной, который приходилcя на  5 декабря, отменяется. И новый праздник-выходной назначается на 7 октября. При этом по ходу дела было сказано, что закон вступает в силу с момента опубликования, так что народ заволновался и начал кричать, что, стало быть, надо по домам расходиться, поскольку день-то праздничный. Однако опытный председатель профкома удачно нашелся, заявив, что обнародован закон был днем по московскому времени, а к этому времени неосведомленные труженики Дальнего Востока успели отработать полный день, и расходиться по домам было бы несправедливо по отношению к ним (в особенности, видимо, по отношению к труженикам Петропавловска-Камчатского, которым совсем тяжко приходится, поскольку у них к тому же, как известно, всегда полночь). Предавать дальневосточных братьев по классу народ не стал (поскольку через проходную все равно не пропустили бы) и, ворча, разбрелся по лабораториям и цехам.

А подлянку власть нам все же устроила. Просто мы не сразу сообразили. В тот год праздник-выходной, стало быть, пропал. А в 78 и 79 годах этот праздник выпал на выходные дни и тоже пропал (тогда, если праздник выпадал на выходной, он "терялся"). Наверняка с этим расчетом и определили день для опубликования…

По поводу новой Конституции я написал откровенное подражание Губерману.

Благословенна Конституция,

Что предоставила народу

Права испытывать поллюции,

Имея в снах ночных свободу.

А где-то году в 83 развитой социализм достал меня настолько, что я осквернил даже наше все.

Роняет лес – и лень ему поднять,

Сребрит мороз – иль, может, дегтем мажет,

Проглянет день – а наш народ уж вмажет

И от работы спрячется опять.

Все знают поговорку: "Один дурак может задать столько вопросов, что сто умных не ответят".  И я слышал ее много раз, но лишь недавно мне впервые показалось, что что-то тут не так. Во-первых, совершенно противоестественное соотношение числа умных и дураков.  И потом - зачем 100 умных соберутся, чтобы слушать вопросы дурака? И чего это они не смогут ответить на его вопросы?

Мне кажется, что дело обстояло так. На самом деле, умный был один. А дураков 100 (вот это -  правдоподобная ситуация). И умный задал даже не множество, а всего один вопрос, на который дураки ответить не смогли. Но,  пользуясь своим подавляющим численным преимуществом, они объявили себя умными, а умного дураком. И придумали эту поговорку, прибавив "столько вопросов" для убедительности. На это ума и у дураков хватило. И дуракам в итоге поверили и восприняли их отмазку как умную мысль.

А на самом-то деле , умный-то человек всегда сумеет ответить на вопрос дурака. А очень умный - еще и в доступной даже для дурака форме.  Только вот ответы дуракам чаще всего просто не нужны. Не ответов ради они вопросы задают…

Дом, в котором я вырос

Комната, утро

Кусок неба телевизионным экраном

Голубеет постыло в оконной раме.

В углу этажерка сутулится странно,

И смотрят газеты пустыми глазами.

Телефон притих дремлющей кошкой,

Комната расплывается в сизом тумане.

Пустой и ненужный мир за окошком.

Или, Или, лама савахфани.

Это стихотворение я написал летом 1964 года. В нем я попытался описать, что видел и чувствовал, когда после вчерашней пьянки в институтской компании проснулся дома - в квартире 26 в доме 3 на Таврической улице. Время года я указываю потому, что в Ленинграде, когда я проснулся, уже вовсю светило солнце, а время было довольно раннее.

Квартира была на третьем этаже и выходила окнами во двор - петербургский (дом был дореволюционной постройки) двор-колодец. Окна смотрели в окна - противоположная стена была метрах в 15 от той комнаты, в которой я находился. Так что в окне неба не было видно, если стоять в полный рост. Но, проснувшись, лежа на раскладушке, на которой спал тогда в «столовой», я мог видеть голубое небо в верхней части окна, на уровне форточки, которая была размером с экран тогдашнего телевизора. Так что этот образ в стихотворении – не выдуманный. А в комнате в солнечное утро был полумрак. В этом полумраке черный тогдашний телефон и правда напоминал кошку, спящую свернувшись на столе. Более или менее светло делалось, когда солнце было уже совсем высоко. Тогда можно было какое-то время читать за столом без электричества. В стихотворении и я попытался описать, какой виделась комната в этом полумраке.   

В этом доме я прожил от рождения до 19 лет - с перерывом в несколько лет на жизнь в Архангельские. Фасад дома выходил на улицу, квартиры, в которых окна были со стороны фасада, были светлыми. И был двор, в который вела изогнутая темная узкая подворотня. Машинам в эту подворотню было въезжать нелегко, нелегко было и разворачиваться – двор был действительно похож на колодец.  Форма у него была треугольная. Внутренняя сторона фасадной части была шириной в две квартиры, расположенные по двум сторонам от парадной. Замыкали двор, образуя треугольник, пристроенные к фасадной части флигели шириной в одну квартиру. По моим сегодняшним прикидкам, внутренная сторона фасадного корпуса имела длину метров 40-50, а флигельные – метров 20-25.  

В квартире 26 в комнате, которая находилась у вершины угла («кабинет»), полумрак  был всегда не было никогда. А в «угловой» комнате в коммунальной квартире 3 на втором этаже (первый был полуподвальный с окнами на уровне земли), в которой жила вторая моя бабушка, вообще было просто темно, особенно в дальних от окна углах (комната была большая). Читать можно было только в солнечный день, сидя у самого окна.

В раннем моем детстве не было еще ни газа, ни горячей воды. В квартире была дровяная колонка, раз в неделю ее топили, и все мылись по очереди. А в кухне была дровяная плита, на ней готовили еду. Дрова жильцы хранили в подвале, он был обширный, под всем домом. В больших дворах дрова лежали в поленницах снаружи, но в нашем места для этого не было. Потом появился газ и в ванной повесили газовый водогрей, мыться можно теперь было в любое время. Потом дали и горячую воду, а водогрей сняли. Прогресс, как это бывает иногда, на пользу не пошел, потому что горячая вода была желтоватого цвета и плохо пахла.
Квартира была интересная, я таких больше не видел. Три комнаты образовывали анфиладу, а позади комнат вдоль всей квартиры шел коридор, из которого тоже были двери во все комнаты. То есть комнаты были, что называется, смежно-изолированные. Так что в резльтате я ездил по кругу через комнаты и коридор на трехколесном велосипеде. 

А когда мне было 19, в 1964, родители купили кооперативную квартиру, и осенью мы переехали туда. Тогда кооперативы только начинались, и не было очереди, наоборот, туда зазывали, большинству казалась, видно поначалу странной мысль, что жилье можно получить за деньги, а не бесплатно. И началась совсем другая жизнь – на глухой тогда окраине, без телефона, с постоянными огромными очередями в единственном поблизости магазине, со скверным транспортом в центр, где жили все мои друзья. Но это была жизнь в своей комнате. И соседний дом, на который глядели окна, был метрах аж в 50…  

P.S. Я написал, что в квартире 3 (это называлось «внизу», а квартира 26 – «наверху») читать можно было только у окна – и подумал, что у меня отложилась в памяти четкая картинка из первого класса – я сижу у этого окна и читаю «Остров сокровищ». И с этим связана вот какая история. Я писал уже о своей первой учительнице. Она, как водится, собирала у нас тетради на проверку и потом раздавала обратно с оценками. Получил я как-то тетрадку по арифметике – а там пять «двоек» и «единица». Это были примеры на сложение и вычитание. Решил я все правильно, ошибок не было. Но примеры я разместил в «столбик». Справа осталось пустое место, которого хватило бы, чтобы поставить рядом еще один столбик с примерами. Почему-то Татьяну Николаевну это сильно возмутило, так что тетрадь я получил с этими самыми «двойками» и «единицей». Проставленных размашисто, видно, от души – на всю площадь незаполненных мест. При том, что у меня и «четверок» в первом классе не было (не считая чистописания). Это произвело на меня сильное впечатление, бабушка меня потом долго утешала. И как раз в ту пору я и читал «Остров сокровищ». И стал обращать внимание на пробелы в последних строчках абзацев. Где-то такая последняя строка была почти полной, а в каких-то случаях там были всего два-три слова. И я начал карандашом ставить оценки этим абзацам. По пятибалльной системе, как в школе. В наиболее вопиющих случаях неэкономия бумаги ставил «единицу». Кое-какие абзацы вытягивали и на «пятерку с минусом». Чистых «пятерок» не было, поскольку ни разу строка не была заполнены впритык. Эта книжка так и осталась с этими оценками, стереть их было сложно, поскольку я пользовался чернильным карандашом. Так что, когда она впоследствии попадалась мне на глаза, я всегда вспоминал свой жуткий первый класс.   

Я уже писал, что мой любимый фильм – «Бегущая по волнам». Не знаю, сколько раз смотрел его. Наверняка больше 10. Не помню. Но хорошо помню, как посмотрел его первые три раза.

Это было летом 1967 году. В то лето я и двое моих друзей по институту отправились на Черноморское побережье Кавказа. Добрались на поезде до Новороссийска и оттуда проехали до Сухуми. Двигались исключительно на попутках, ночевали на пляже под открытым небом, палатки у нас не было. Проводили по паре дней в тамошних городках – и двигались дальше. Вечером иногда ходили в кино – в летние открытые кинотеатры. Оттуда уже отправлялись на пляж на ночлег. Ужинали – сыр, хлеб, помидоры и вино – и укладывались спать. Так здорово засыпать под звездами под шум волн и просыпаться с восходом.

Кинопрокат в тех краях тогда был организован так: фильм везли по побережью, видимо, по нашему маршруту – от Новороссийска до Сухуми. Показывали в городке пару дней – и везли дальше. И так получилось, что попали мы на «Бегущую» в каком-то городке. Посмотрели, впечатлились и двинулись дальше. Но, как выяснилось, скорость нашего движения совпала со скоростью движения фильма  - и в следующем городке мы снова посмотрели его. А потом и в третий раз. Помню, меня удивило, что во время фильма зрители не уходили, а смотрели вполне внимательно.

А на нас троих фильм произвел огромное впечатление. От начала до конца. Но, конечно, главный эмоциональный удар был в конце. Сюжет фильма в целом соответствовал сюжету книги, и мы ждали, что, как в книге, чудесная сила остановит гирю, и памятник будет спасен. И когда гиря ударила, и памятник обрушился, это был шок. А потом еще страшная песня, которую поет в фильме Галич. Это было потрясение, я второго такого в кино не припомню. И сколько раз смотрел потом, зная, как все обернется, - все равно в этом месте каждый раз мороз по коже.

А захватил фильм с самого начала – неожиданностью. В фильме Гарвей (по сценарию он пианист и едет со своим менеджером на поезде к месту нового концерта) выходит из поезда глубокой ночью на маленькой станции, хочет купить сигареты в табачном киоске, видит гравюру на стене киоска, спрашивает у девушки-продавщицы «Что это?». Она отвечает: «Это наши места». Он спрашивает «И что же у вас за места». И слышит ответ: «Лисс, Зурбаган, Гель-Гью…». Гарвей недоумевает: «Как же так? Ведь это все придумал писатель, Александр Грин». А продавщица улыбается: «Шутник вы, до Лисса 30 минут автобусом». И Гарвей бросает турне, остается на этой станции, чтобы отправиться на встречу с неведомым. Вот с этого момента фильм нас и захватил. Меня – навсегда.   

И дальше весь фильм – с неослабевающим напряжением. На мой взгляд, «провисает» только сцена в полицейском участке после убийства Геза – очень уж откровенно сделана она под модного в то время в Союзе Антониони.    

Прекрасный выбор актеров. Богунова в роли Дэзи – как будто светится изнутри. Терехова – загадочная, только пустота и банальность за этой загадочностью. Хашимов с его странным, «нездешним» для России лицом. Отличная идея – пригласить на главную роль болгарина с его чуть заметным акцентом. Этот акцент очень соответствует слова «Я здесь чужой», которые Гарвей повторяет в фильме дважды. Он – чужой в этом мире, и это все время чувствуется. А акцент – дополняет.

В фильме вообще много повторов. Прежде всего, это полечка, который сперва играет на рояле Гарвей на «Бегущей», потом она слышна в сцене на «Нырке», когда Гарвея находят в море, потом ее играет оркестр в сцене разрушения памятника, и, наконец, на этот мотив  поет свою безнадежную песню Галич перед самым финалом – тоже безрадостным.

Дважды повторяется диалог Гарвея с Биче, а потом с Дэзи. С финальным «И вы простите.» «За что?» «За то, что спросила». И трижды повторяет свое «Бутлер!» Быков-Гез – каждый раз с другой интонацией. Быков, на мой взгляд, сыграл в этом фильме одну из лучших своих ролей (хотя плохих у него и не было). Его Гез все время играет, изображает кого-то, полностью опустошенный, мертвый человек притворяется живым. За минуту до смерти он сам говорит это «Капитана Геза нет. Он умер». «А я притворюсь живым» - и так, собственно, и происходит – после выстрела он идет и танцует в толпе уже мертвый по-настоящему. Как был мертв еще при жизни.  

И еще музыка Френкеля – начиная с фортепьянной мелодии, которую играет Гарвей в начале, на концерте, и на протяжении всего фильма – без этой музыки не было бы такого впечатления.

И еще – финал. У Грина в книге все довольно плоско. Happy end. Гарвей и Дэзи поженились и дом купили, живут вполне счастливо, и даже слышат в конце голос Фрэзи, приветствующей их.

В фильме Гарвей встречает Дэзи у моря, идет диалог примерно по Грину, только помрачнее. Гарвей наконец признается, что видел Фрези в шлюпке, что она побежала по волнам. И тут Дэзи спрашивает «Как побежала – вот так?» и бежит по песку, забегает в море, шлепая по воде, и брызги вокруг. И дальше – во весь экран - лицо Гарвея. Он смотрит в сторону Дэзи умиленно-снисходительно, как смотрят на милого шалящего ребенка, и вдруг на лице его появляется удивление, – и потрясение. И звучит – уже в оркестровом исполнении – красивая мелодия из «увертюры», и слышен голос «Гарвей, я пришла, чтобы вам не было одиноко и страшно».  Тоже happy end? Только камера отъезжает от лица Гарвея и смотрит на море. А море пустое, и никого там нет.

И прекрасная музыка больше никому не нужна. Все хотят слушать пианиста, который играет лежа на крышке рояля. А Гарвей так не умеет. Не умеет жить в реальности, а жить в мечте невозможно.

Недавно в интервью Басилашвили вспомнил «Картеру Артура Уи» в БДТ.

Поставил в БДТ этот спектакль в 1963 польский режиссер Аксер. Он до того поставил "Карьеру на в Польше.

Я помню этот спектакль, помню потрясение от него. Замечательные актерские работы. Так и вижу Юрского в роли Дживолы-Геббельса – с потрясающей пластикой, Копеляна в роли Рома-Рема, Стржельчика в роли актера, который дает Уи-Гитлеру урок актерского мастерства.

Но больше всего впечатлил Лебедев в роли Артуро Уи. Его невероятный актерский темперамент очень подошел к роли. Я потом видел эту постановку еще раз, когда в спектакле участвовал Тадеуш Ломницкий, сыгравший эту роль у Аксера в Польше. Актер был прекрасный, но ни в какое сравнение с Лебедевым не шел.

И самое сильное – в финале, когда после истерической «гитлеровской» речи (или лая?» с трибуны Лебедев-Уи выходил на авансцену и выходил из образа, сдирал «гитлеровские» усики, стирал с лица грим  и уже своим голосом читал «от себя».

«А вы учитесь не смотреть, но видеть,
Учитесь не болтать, а ненавидеть.
Хоть человечество радо,
Отправив этих выродков налево,
Торжествовать пока еще не надо:
Еще плодоносить способно чрево,
Которое вынашивало гада».

Я сидел во втором ряду и хорошо разглядел его измученное лицо, видно было, как физически тяжело ему эта роль давалась и как ненавидит он этого гада – не как актер, а как человек.

Такую потрясающую актерскую самоотдачу я видел еще только раз – Высоцкого в «Жизни Галилея» того же Брехта.  

Только вот Лебедев, выкладываясь на сцене, прожил все-таки до 80 лет…

А чрево способно плодоносить и поныне…
P.S. Фашизм мы все ненавидели. Всего-то 18 лет прошло после окончания войны к моменту премьеры "Карьеры" в БДТ. 
А "Обыкновенный фашизм" Ромма, который открыл мне глаза на сходство гитлеровской Германии и сталинского СССР вышел только через два года. 

Было у нас дома такое издание - «Советские художественные фильмы. Аннотированный каталог». Первый том вышел в 1961 году, потом выходили следующие Я эти увесистые тома довольно внимательно изучал и анализировал и в итоге пришел к выводу, что примерно 90% фильмов, выходивших в СССР, были полной дрянью, бездарной и непрофессиональной, а процентов 10 приходилось на фильмы, которые можно было смотреть. Относительно небольшую часть этих фильмов составляли те, которые человеку, любящему кино, смотреть действительно стоило. Остальные – можно посмотреть, если нет ничего более интересного. Посмотришь – не пожалеешь, не посмотришь – не ничего не потеряешь. Ну и были еще условные «шедевры», но это вещь штучная, они в проценты не укладываются и появляются такие фильмы далеко не каждый год. Когда появилась возможность смотреть мировое кино, я сначала смотрел все подряд – все было внове - тематика, технический уровень, актеры, но когда  первое возбуждение прошло, я понял, что практически в любой стране указанное соотношение более или менее сохраняется.

Процентов 10 можно смотреть, это профессионально сделанные фильмы достаточно высокого уровня. Пару процентов стоит смотреть – это профессионально сделанные фильмы высшего уровня. И отдельно – шедевры. Я подразумеваю под шедеврами фильмы, авторы которых вносят в искусство что-то новое. Тут я выделил для себя две категории. Первая – это режиссеры-новаторы, которые вносят что-то новое в киноязык. Поначалу таких режиссеров было много, поскольку киноязык развивался с нуля, и новым становилось почти все. Постепенно, по мере становления киноискусства, их становилось все меньше и меньше, и сегодня я просто затрудняюсь назвать таких авторов – разве что такие есть в некоммерческом кино, которое до меня просто не доходит. И есть вторая категория, авторы, которые, пусть используя традиционные средства, по-новому показывают мир, поворачивая его той стороной,  которую зритель раньше, возможно не видел или видел по-другому. Это может быть новое прочтение давно известных литературных произведений или новое освещение какой-то стороны жизни – вопреки сложившимся стереотипам. Конечно, это все субъективно, поскольку и стереотипы у всех разные, и литературную классику каждый по-своему понимает.

Правда, список новых прочтений литературных произведений у меня короткий. В нем, пожалуй, всего два фильма. Прежде всего, это мой любимый фильм – «Бегущая по волнам» Павла Любимова по сценарию Александра Галича. Мне, кстати, всегда неловко отвечать на вопрос о любимом фильме. Когда я в ответ называю «Бегущую по волнам», большинство впадает в недоумение, поскольку от таком фильме никогда не слышали (не говорю уж – видели). А меньшинство впадает в недоумение потому, что видели и мой выбор кажется им странным.  Но так уж сложилось для меня. Я же не говорю, что это лучший фильм из тех, что я видел. Это – любимый, смотрел его множество раз и каждый раз огромное впечатление. Хотя, конечно, и не такое впечатление, как первый раз, когда статую разбили… А второй            фильм – «Рукопись найденная в Сарагосе». Когда он вышел в прокат, я посмотрел его трижды за три дня. При том, что книга Потоцкого, которая попалась мне позднее, сегодня, по-моему, не читается, во всяком случае, мне она показалась скучной.

А список фильмов, которые заставили меня по-новому взглянуть на привычное, которые «открыли мне глаза», гораздо обширнее.

Навскидку могу назвать «Солдаты» Александра Иванова и «Мир входящему», в которых я увидел войну совершенно не такой, какой она показывалась в «военно-патриотических» картинах, пусть и талантливо сделанных. Это «Обыкновенный фашизм» Ромма – этот фильм открыл мне глаза на сходство гитлеровской Германии и сталинского СССР. Это «Июльский дождь», в котором впервые была показана постылая советская жизнь.  Это «Двенадцать разгневанных мужчин» Сидни Люмета. Если подумать, этот список можно продолжить.

А на днях этот список пополнился сериалом «Утреннее шоу».  

В последнее время о сексуальных домогательствах было сказано и написано очень много. Обсуждаются персоналии конкретных насильников, кто-то готов обвинять их чуть ли не в преступлениях против человечества, кто-то готов оправдывать их, считая их жертвой обстоятельств, обвиняя при этом женщин, которые сами навязывались ради карьеры – ну как тут было устроять…

В «Утреннем шоу» виновность домогателя, вокруг которого вертится сюжет, не обсуждается. С ним все ясно, как бы он ни пытались оправдать себя в собственных глазах и в глазах окружающих.  Фильм о другом. О том, что виновны все, потому что все так или иначе все знали – и молчали. Кто-то при этом оправдывал насильников, потому что наверняка на их месте повел бы себя так же, кто-то осуждал женщин, смешивая их с грязью, кто-то считал, что «так создан мир», нехорошо, но ничего не поделаешь, кто-то старался не придавать происходящему значения, убеждая себя, что все это ерунда и лишь повод для шуток. В итоге виновны все – виновно общество, создавшее культуру, в которой такое – в порядке вещей, а если всплывает как-то наружу, то большинство молчит, а кто-то лицемерно осуждает попавшихся, объявляя их «паршивой овцой» в дружном и правильном стаде. В первую очередь так ведут себя те, чей бизнес или служебное положение может пострадать от скандала, и кто стремится поэтому локализовать скандал, устранив из здорового коллектива паршивую овцу. Но виновны все. Я примерно так и сам думал, но в сериале все это показано четко и убедительно. Поскольку имеется прекрасно написанный сценарий с правдивыми характерами, имеется режиссер, который этот сценарий поставил, и имеются актеры, которые сыграли эти характеры. Причем сыграли, выйдя за пределы привычного амплуа. Дженнифер Эннистон Риз Уизерспун и Стива Каррела я раньше видел только в комедиях, в основном дурацких, а здесь серьезные, драматические роли – и прекрасно сыгранные.   

Короче, советую посмотреть всем, кто это прочитает, и кто сериал еще не видел.

Вспомнил почему-то про «философский пароход» (на самом деле их было целых два), на котором Ленин выслал из России видных философов. И подумал, что если Путин надумает такое, то видных философов не хватит даже на яхту «Беда». Опечалился было, но потом взбодрился. Общество, в котором много видных философов, и популярны философские идеи, - больное общество. Когда давным-давно я оказался на приеме у психиатра, чуть ли не первый его вопрос был: «Вы интересуетесь философской литературой?».

С тех пор я подозрительно отношусь к философии и философам. А заодно и к психиатрам.