Я неоднократно (наверно, чаще, чем нужно) воспроизводил здесь свои стихи.

Но сейчас я их воспроизводить не буду, а напишу о первом стихотворении, которое было посвящено мне. Про второе, которое сочинил Юра Филатов по случаю встречи 1969 Нового года, я уже писал. 

Теперь хочу вспомнить первый случай.

Было это в Комарово, задолго до того, как построили там дачу. Мне тогда было лет пять. Бабушка с дедушкой отдыхали там в Доме творчества писателей (у медиков своего дома отдыха не было). А родители поехали навестить их там, и меня взяли с собой. И в то время там же находился поэт Виктор Урин. Примерно ровесник моих родителей. Фронтовик. Сегодня вряд ли кто-то, кроме специалистов-филологов знает это имя, а, судя по статье в Википедии, он был человек необычный.

Вот что про него написано, в частности, в Вики: 

 В 1946 году выпустил сборник стихов «Весна победителей». Был подвергнут критике за формализм, его сравнивали с Хлебниковым. Поступил в Литературный институт, окончил его в 1948 году, ученик Павла Антокольского. По окончании Литературного института приехал в Сталинград, жил и работал там, по крайней мере, до 1968 года. Совершил путешествие из Москвы во Владивосток и обратно на автомашине и издал об этом интересную книгу репортажей и стихов. Привёз в Москву орла и ходил с ним по улицам. За разведение у себя в квартире костра получил 15 суток ареста.

В начале 1970-х годов о поэзии Урина хорошо отзывались Михаил Луконин и Владимир Солоухин. В предисловии к его книге избранных стихотворений «Гвоздики под ливнями», вышедшей в издательстве «Художественная литература», Луконин писал:

….Главным достоинством стихов Виктора Урина всегда была и есть актуальность, злободневность в высоком смысле этого слова. Сам он, по своему характеру, человек неукротимой энергии и неуёмной непоседливости.

В 1974 году Урина исключили из Союза писателей СССР за проект создания Всемирного Союза поэтов. Урина вызвали на заседание секретариата СП СССР и попросили объясниться. Ему советуют выбросить эту идею из головы. В ответ на это Урин продемонстрировал письмо от Президента Сенегала Леопольда Сенгора, поэта, который благодарит господина Урина за предложение стать вице-президентом Всемирного Союза поэтов и предлагает провести первый конгресс в Сенегале. Господину Урину, президенту Всемирного Союза поэтов, будет предоставлена достойная его должности резиденция.

После исключения из союза писателей СССР выпускал в «самиздате» журнал «Мост», где продолжает печатать свои стихи. Экспериментирует с формой. Стихи со сплошной рифмой называет «всерифмовиком», придумывает «кольцевой акростих». Через посольство Сенегала поддерживает связь со своим другом президентом Сенгором.

Впоследствии президент Сенгор обращается к Брежневу с просьбой выпустить Урина на постоянное место жительство в Сенегал. Урин подаёт заявление в ОВИР. Разрешение было выдано. Вскоре, в 1977 году, Урин переехал в США.

Заглянувши в его стихи, обнаружил, что он дружил с Бродским и посвятил ему стихотворение "Иосиф и наша Венеция". А стихи действительно, попадаются весьма формалитические по меркам послевоенного времени. Да и по более поздним, пожалуй, формалистические. Прочитал, что Кирсанов сказал про Урина: «Когда мне было 20 лет, Владимир Маяковский взял меня с собой на Украину выступать на поэтических вечерах. Если бы в то время жил Виктор Урин, то я бы не поехал, так как Маяковский пригласил бы его».

И вот такой-то крайне нестандартный для члена СП СССР (хотя и исключенного) поэт посвятил мне стихотворение. У меня остались смутные воспоминания об этой встречи, и помню, что он показался мне человеком немолодым. А было ему в 50 году 26 лет... Когда нас познакомили, мы пожали руки. И я с изумлением увидел, что на руке у него нет двух пальцев. В Вики написано только, что он был ранен на войне, а ИИ подтвердил мне, что у Урина была искалечена правая рука, но про отсутствие двух пальцев в доступных документах не говорится. Но я помню.

А стихотворение было такое (листок с этими строчками долго хранился у нас дома, но потом куда-то подевался).

Мы на даче в Комарово

Встретились с тобою снова, 

Мой хороший мальчик Вова,

Милый Вова Цукерштейн. 

Я этого не помню, но мама рассказывала, что я уже тогда продемонстрировал свои филологические наклонности (оставшиеся нереализованными, что, видимо, к лучшему), раскритиковав стихотворение.

Я сказал Урину: "Вот вы написали "Встретились с тобою снова", а мы здесь увиделись в первый раз". Как он оправдывался, мама не говорила...