Про стихи

(окончание)

Маяковский 

Начавши читать, я вскорости прочитал детские стихи Маяковского – «Кем быть», «Что такое хорошо и что такое плохо» и т.д. Стихи эти меня не слишком заинтересовали. Из детских поэтов мне, помню, нравился Чуковский. И еще с тех, дошкольных лет, запомнилась «Речка» Юлия Тувима. Навсегда заворожили строчки

Пожалуй, камни да рыбы

Об этом сказать могли бы,

Но рыбы молчат,

И камни молчат,

Как рыбы.

Потом это ощущение завороженности вспомнилось, когда прочитал «Рыбы зимой» Бродского.

Рыбы

всегда молчаливы,

ибо они —

безмолвны.

Стихи о рыбах,

как рыбы,

встают поперек

горла.

А Маяковский не только не завораживал, а просто казался скучным. И неудивительно. Я читал кое- что о Маяковском, но, по-моему, нигде не встречал ничего о его отношении к детям. Однако,  исходя из прочитанного, думаю, что детей он не любил.

Понятно, «я люблю смотреть, как умирают дети» - эпатаж. Но в каждой шутке – лишь доля шутки. Такое ведь в голову должно было прийти. Ведь не пришло Маяковскому в голову посмеяться над упавшей на улице лошадью. Так что «детские» стихи Маяковский писал, полагаю, не от души,  а в качестве партийного задания. Наступая на горло собственной песне. А какие могут быть звуки из горла, на которое наступили.

И дальше мое знакомство с Маяковским складывалось неудачно. По радио слышал, в школе «проходили»… Поэма «Хорошо – «побольше ситчика моим комсомолкам...». «Стихи о советском паспорте», совсем уж отвратительные «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое» и особенно «Рассказ литейщика Ивана Козырева»…

Здесь хочу отвлечься и вспомнить смешную историю. Когда мы проходили в школе «Стихи о советском паспорте», нам велено было выучить это произведение наизусть. Валерку Скорохода вызвали, чтобы воспроизвел. Он бодро произнес «Я волком бы выгрыз бюрократизм» - и замолчал. То ли не учил, то ли заскок произошел. Так или иначе, после томительной паузы он махнул рукой, сказал «Катись ко всем чертям с матерями» - и сел. Валерка повеселил нас еще раз, на уроке истории. Рассказывая о Ходынке, он сказал, что там собрались толпы народа, привлеченные слухом о том, что будут деньги бесплатно давать.

Но вернусь к Маяковскому. Как-то уже в старших классах, не помню точнее, я высказал маме все, что думаю о Маяковском. Мама спорить не стала, она для начала прочитала мне отрывок из поэмы «Владимир Ильич Ленин».

Когда я услышал вот это:

 Потолок

       на нас

             пошел снижаться вороном.

Опустили головы -

                  еще нагни!

Задрожали вдруг

               и стали черными

люстр расплывшихся огни».

 Я понял, что Маяковский-таки настоящий поэт.

А после этого мама прочла мне первую часть «Облака в штанах»

 «Вы думаете, это бредит малярия?..»,

 И я  понял, что Маяковский – великий поэт. И бросился читать дореволюционные стихи.

Прочитал целиком «Облако» - эту самую первую часть я практически сразу запомнил наизусть. Не заучил, само запомнилось. Как и стоявшее первым в нашем двухтомнике

 «Я сразу смазал карту будня…»

 Да и все остальное.

Но главное впечатление на всю жизнь, конечно, первая часть «Облака». До сих пор, когда читаю, мороз по коже. Только что проверил – не прошло…

 И еще.

«Облако» дважды напрямую вошло в мою жизнь.

Первый раз – осенью 66 года, когда моя первая любовь почти точно процитировала мне «Облако»:

 «Знаете, я выхожу замуж».

 Правда, она почему-то сказала о себе в третьем лице.

Потрясен я был, может, и не так, как Маяковский, но достаточно. Однако, в отличие от великого поэта, я не мастер экспромтов, а сказать что-то надо было, так что я ответил цитатой из Маяковского, но уже точной.

А в связи со вторым случаем я хочу написать целый спин-офф под названием «Новогодние стихи».

 Про стихи

(продолжение)

Киплинг. 

Киплинга я впервые не прочитал, а услышал, еще маленьким. Отец любил читать наизусть «Пыль», и я помню, как меня просто завораживал этот ритм и запомнил странно звучащую фамилию «Киплинг».

И еще я Киплинга увидел - тоже маленьким. У меня был фильмоскоп, и был диафильм «Почему у слона длинный нос». Там, правда, был текст, но совсем чуть-чуть. Диафильмы – это было что-то вроде советских комиксов.

А прочитал я Киплинга в Архангельске, классе во втором или третьем. Сразу в двух источниках. Первый – все те же переводы Маршака, там было несколько стихотворений Киплинга. Но они мне как-то не слишком понравились – кроме, разве, «Баллады о царице Бунди» - очень уж там содержание драматическое. А остальное оставило равнодушным. Сегодня мне кажется, что Киплинг – не поэт Маршака, для интеллигентного Маршака стихи Киплинга слишком грубы и «неуклюжи». Хотя адекватных переводов Киплинга я вообще не знаю. Не подходит для них русский язык, по-моему. Скажем, как перевести адекватно стихотворение «Мандалей», в котором Киплинг воспроизводит фонетически специфическую речь лондонского кокни (такого кокни замечательно показал Джером Джером в книге «Как мы писали роман» - там есть кусок, пародирующий «Джекила и Хайда» Стивенсона)? Как тут быть переводчику – сделать перевод с вологодским «оканьем» или московским «аканьем»? Это будет явное не то.

 А вот другой источник запомнился мне на всю жизнь. Мама взяла для меня в институтской библиотеке «Маугли»  - и я просто заболел этой книгой, перечитывал ее множество раз. Страшно жалел, когда уезжали из Архангельска, и книгу пришлось вернуть в библиотеку.

Помню картинку – я сижу с этой книжкой под обеденным столом и читаю. Почему-то мне очень нравилось читать под столом. И книжку вижу – потрепанный серый картонный переплет, рассыпающиеся страницы, картинки…

Это было издание большого формата, с прекрасными иллюстрациями и, главное, со всеми стихами-песнями. Я просмотрел множество оцифрованных изданий «Книги Джунглей» - и все обнаруженные мною издания советские/российские оказались  без стихов.  Просто понять не могу, как это можно. А того, «архангельского» издания не нашел.

Потом мы вернулись в Ленинград, и я обнаружил на Таврической в книжном шкафу довоенное издание Киплинга – «Ким» и рассказы. Читал, перечитывал, очень нравилось. Очень страшно было перечитывать «Бертран и Бими», наверно, это самая страшная история из прочитанных в детстве.

А к стихам Киплинга я вернулся позднее – и смог прочитать их в оригинале. В 1963 году  в СССР вышла «Антология современной английской и американской поэзии» (на английском, с подробными комментариями, в СССР замечательно издавали книги на английском языке, и купить их в Ленинграде можно было в Доме книги свободно). В этой антологии я нашел для себя массу интересного. Из Киплинга там было три стихотворения – «Пыль» (та самая!), «Мандалей» и «Штормовой сигнал». Только тогда я смог по настоящему оценить «Пыль» (Boots), и впервые восхититься «Мандалей». Позднее я целенаправленно искал «Томлинсона», прочитавши, комментарий Еремея Парнова к строчкам

 

 И Томлинсон взглянул вперед,

потом взглянул назад, –

Был сзади мрак, а впереди –

створки небесных врат.

 

Его от солнца к солнцу вниз

та же рука несла

До пояса Печальных звезд,

близ Адского жерла.

 

Одни, как молоко, белы,

другие красны, как кровь,

Иным от черного греха

не загореться вновь.

 

Парнов написал по этому поводу следующее:

 «Трудно удержаться от соблазна современного, как принято говорить, прочтения смело набросанной поэтом картины мироздания. Ведь бедняга Томлинсон летит не в дантовых сферах, а в нашей, скажем так, релятивистской Вселенной, с ее белыми карликами, красными гигантами и затаившимися во мраке черными дырами. Заброшенный меж раем и адом, он смотрит «вперед», смотрит «назад», улавливая и красное, и белое смещение спектральных линий».

 Мне стало интересно, я нашел где-то «Томлинсона» и прочитал. Очень понравилось независимо от физики, особенно когда удалось прочитать в оригинале…

Самое неожиданное столкновение с Киплингом – «Жестокий романс» Рязанова.

Так странно было услышать в экранизации Александра Островского песню на оригинальные стихи Беллы Ахмадулиной, а уж Киплинг в экранизации Островского – это и вовсе фантастика («Мохнатый шмель» - это ведь «За цыганской звездой» Киплинга). Но песня-то в фильме в итоге вполне на месте. Смелый эксперимент удался.

Короче, так или иначе, но Киплинг сопровождал меня на протяжении всей жизни.

Но самые яркие впечатления все-таки – это когда отец читал мне

 День – ночь – день – ночь –мы идем по Африке…

 И когда я, сидя под столом, читал запомнившееся с тех пор (этот перевод, сколько ни искал, не нашел):

 Джунглей законы нетленны, незыблемы,

Словно небесная твердь.

Благо законопослушному волку,

Доля ослушника смерть.

 Про стихи

(продолжение)

Роберт Стивенсон. Для меня он автор двух стихотворений – «Вересковый мед» и «Эпитафия». Все остальное, что я прочитал, меня не впечатлило.

Первое-то знакомство с ним было как с прозаиком – в первом классе я с большим увлечением читал «Остров сокровищ». А через пару лет, благодаря Маршаку, узнал, что он и стихи писал. «Вересковый мед» меня очень впечатлил, и я сразу запомнил его наизусть (в детстве и юности стихи запоминались сами, специально учить не нужно было). Поступок старого пикта меня восхищал. С годами, правда, мое отношение к этому поступку изменилось – я стал плохо относиться к фанатизму. Ну, варили бы шотландцы вересковый мед, и что? Стоило ли из-за сохранения этой уже все равно никому не нужной тайны (пиктов-то не осталось) сына убивать? Не люблю людей, готовых жертвовать чужими жизнями ради идеи, даже если при этом они готовы жертвовать своей (хотя обычно в реальной жизни такие фанатики себя-то как раз берегут).  Но стихотворение мне по-прежнему нравится. И очень нравится перевод Маршака. Маршак точно передал смысл и сохранил лаконизм и простоту языка оригинала, не позволив себе почти никаких свойственных русской поэзии «красивостей».

А второе  стихотворение Стивенсона – «Эпитафия» - я узнал в оригинале. Наш институтский преподаватель английского Валерий Мысовский  прочитал нам «Эпитафию» и велел выучить.

Правда, на самом деле, об «Эпитафии» мы узнали еще до Мысовского. В повести Стругацких «Полдень, 22 век», которая вышла чуть раньше, есть такой обмен репликами:

 

– Здравствуй, Лин, – сказал Охотник.

Костылин поднял лобастую лысую голову и закричал:

– А! Home is the sailor, home from sea!

– And the hunter home from the hill ^*, – сказал Охотник. Они обнялись.

И сноска с указанием автора была… Но в полном объеме узнали благодаря Мысовскому:

 

Under the wide and starry sky,

Dig the grave and let me lie.

Glad did I live and gladly die,

And I laid me down with a will.

 

This be the verse you grave for me:

Here he lies where he longed to be;

Home is the sailor, home from sea,

And the hunter home from the hill.

 

Кратко, просто (почти без эпитетов). Просто поразительно, как  Стивенсону удалось этими несколькими простыми словами показать человека, который, думая о предстоящей смерти, не хочет показать окружающим, что ему страшно, не хочет выказать тоску, но тоска прорывается в подтексте.

Я вспомнил Вознесенского, но у того все-таки не подтекст, а открытый текст:

 

Дай тебе не ведать, как грущу.

Я тебя не огорчу собою.

Даже смертью не обеспокою.

даже жизнью не отягощу.

 

И только потом, в эпоху интернета (мне никогда не попадались печатные книги со стихами Стивенсона) я прочитал переводы «Эпитафии».

 

Перевод Елены Соловьевой-Бардосовой, на мой взгляд, просто ужасен.  

 

Под пологом звёздным, широким

Спокойно я буду лежать.

Кто радостно жизнь свою прожил,

Тому веселей умирать.

 

Ещё, чтобы легче лежалось,

Стихи я придумал себе.

В них горечи самая малость,

А больше о Высшей судьбе:

 

"Любил я тебя неустанно,

Моя дорогая Земля,

Как любит моряк океаны,

Охотник - холмы и поля".

 

Не знаю, когда сделан этот перевод, но переводчица  совершенно в совковой манере добавила лишнюю строфу, чтобы разъяснить непонятливому читателю, что хотел сказать автор (горечи, естественно, «самая малость», в основном мысли о «Высшей судьбе, хорошо хоть не о Родине).

А строчки

 

Любил я тебя неустанно

Моя дорогая земля

 

Это не Стивенсон, это какой-то Михаил Исаковский с его

 

А я остаюся с тобою,

Родная моя сторона!

 

По тональности напоминает также тексты Николая Добронравова.

 

Перевод Сергеева лучше:

 

К широкому небу лицом ввечеру

Положите меня, и я умру,

Я радостно жил и легко умру

И вам завещаю одно -

 

Написать на моей плите гробовой:

Моряк из морей вернулся домой,

Охотник с гор вернулся домой,

Он там, куда шел давно.

 

 

 

Здесь более или менее точно передан смысл, только я не понимаю, зачем рифмовать «умру – умру» и «домой – домой». Выглядит экстравагантно, но в оригинале-то ничего такого нет, к чему эта самодеятельность? Потому что не удалось подобрать рифму к «умру»? У Cтивенсона-то в первой строфе «die-lie», а во второй и вовсе рифма отсутствует – самый текст эпитафии написан безыскусно, без рифм, как бы «простым человеком», как это часто бывает…

Интересно, что в прозе мне нравятся тоже только две книги Стивенсона – полюбившийся с детства «Остров Сокровищ» и прочитанная гораздо позже  «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» - поразительный сюжет, придуманный Стивенсоном. Потом-то про раздвоение личности писали и снимали массу книг и фильмов, но Стивенсон был первым, и интерес к его книге огромен. Заглянул в Вики – «Джекила и Хайда» экранизировали в том или ином формате 25 раз. Не знаю, какую книгу экранизировали чаще. Разве что Библию.   

 

 Про стихи

Следующий, кого хочу вспомнить, - Генрих Гейне. Но вначале хочу высказать вечную благодарность Самуилу Яковлевичу Маршаку, переводы которого очень поспособствовали моему интересу к поэзии. У нас дома был синий двухтомник Маршака. В одном переводе – стихи самого Маршака, в другом – его переводы. Стихи Маршака никогда у меня интереса не вызывали, ни взрослые, ни детские. Стихи эти написаны очень профессионально, но как-то вяло, что ли, они не волнуют, оставляют равнодушными. Такое ощущение, что всю свою душу, всю свою страсть Маршак вложил в переводы. «Чужой сюжет как бы вошел в мою плоть и кровь», написал Евгений Шварц по поводу своих переложений Андерсена. В еще большей степени это относится к Маршаку. У Шварца, помимо андерсоновских сюжетов, есть «Дракон» - вполне самостоятельная пьеса, при этом едва ли не лучшая. А у Маршака «своего», о чем можно вспомнить, я не знаю. Но чужие стихи он переводил так, что иногда, на мой взгляд, перевод получался лучше оригинала. (Именно так я воспринимаю его переводы сонетов Шекспира, хотя, конечно, это очень субъективно.) И в итоге помог мне полюбить поэзию. Да и не только мне, а, полагаю, миллионам читателей.

Так вот, о Гейне. Впервые я узнал, что есть такой поэт из переводов Маршака. В синем томике был «Гонец» Гейне.

 

 Гонец, скачи во весь опор

Через леса, поля,

Пока не въедешь ты во двор

Дункана-короля.

 

Спроси в конюшне у людей,

Кого король-отец

Из двух прекрасных дочерей

Готовит под венец.

 

Коль темный локон под фатой,

Ко мне стрелой лети.

А если локон золотой,

Не торопись в пути.

 

В канатной лавке раздобудь

Веревку для меня

И поезжай в обратный путь,

Не горяча коня.

 

Очень меня это стихотворение сразу впечатлило. Наверно, уже в детстве я ценил «юмор висельников», способность оставаться сдержанным, иронизировать даже над собственным горем.  Тогда же мне запомнился другой перевод – из Бернса, про «юмор висельника» в самом прямом смысле:

 

 Так весело,

   Отчаянно

   Шёл к виселице он.

   В последний час

   В последний пляс

   Пустился Макферсон.

 

А через несколько лет я добрался до томика «Избранного» Гейне, имевшегося в доме. И я смог более полно оценить иронию и самоиронию Гейне и сдержанность в проявлении чувств, отсутствие громких слов.

Больше всего у Гейне мне понравилось тогда и нравится сейчас вот это:

 

Они любили друг друга,

Но встреч избегали всегда.

Они истомились любовью,

Но их разделяла вражда.

 

Они разошлись, и во сне лишь

Им видеться было дано.

И сами они не знали,

Что умерли оба давно.

 

Это перевод Левика, именно он был в нашем «Избранном». Немецкого я не знаю, но судя по тому, что прочитал об этом стихотворении, этот перевод гораздо ближе к оригиналу, чем перевод Лермонтова, который использовал множество «чувствительных» романтических слов, отсутствующих в сдержанном, внешне бесстрастном оригинале. А последняя строка и вовсе невразумительная, допускающая самые разные толкования. В отличие от впечатляющей концовки у Гейне, которую точно передал Левик.

 

Они любили друг друга так долго и нежно,

С тоской глубокою и страстью безумно-мятежной!

Но, как враги, избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

 

Они расстались в безмолвном и гордом страданье,

И милый образ во сне лишь порою видали.

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...

Но в мире новом друг друга они не узнали.

 

Понравилось мне тогда еще одно стихотворение в переводе Аполлона Григорьева.

 

Они меня истерзали

И сделали смерти бледней, —

Одни — своею любовью,

Другие — враждою своей.

 

Они мне мой хлеб отравили,

Давали мне яда с водой, —

Одни — своею любовью,

Другие — своею враждой.

 

Но та, от которой всех больше

Душа и доселе больна,

Мне зла никогда не желала,

И меня не любила она!

 

Но мама, которая Гейне любила и читала в оригинале, объяснила мне, что Григорьев несколько схалтурил.

У Гейне в первых двух строфах последние строчки полностью повторяются. И говорится там о любви и ненависти. Это естественно, антонимы именно любовь и ненависть, антоним вражды – дружба, а не любовь. И в конце сказано, что она именно не любила и не ненавидела. А у Григорьева выскакивает ранее не встречавшееся «зло». Так что явно он не стал слишком утруждаться. Что неудивительно, во всяком случае, если исходить из стереотипных представлений о его образе жизни. Другие переводчики были более последовательны, но все равно у всех присутствует именно «вражда».Оно и понятно. Русское «ненависть» очень сложно вогнать в размер оригинала да и просто  срифмовать. Ни у кого не получилось.

В результате к переводам этого стихотворения я стал относиться сдержанно, а оригинал оценить не могу. Так что это стихотворение в число любимых не входит. 

А стиль Гейне я попытался, как сумел, передать в своем четверостишии:

 

Тесно мыслям в голове.

Погулять бы им на воле,

Поваляться на траве,

На часок забыть о боли.

 Про стихи

 

Я люблю стихи. Но не могу сказать, что хорошо разбираюсь в поэзии, что могу проанализировать понравившееся стихотворение, квалифицированно оценить его литературные достоинства. Мои оценки сводятся в основном к простому «нравится – не нравится». Те стихи, что нравятся, порой оказывают на меня чисто физиологическое воздействие – иногда мурашки по коже, иногда прерывается голос, когда я читаю стихотворение вслух (обычно для себя, окружающим я начинаю читать стихи, только выпив). Причем так по-прежнему действуют на меня стихи, которые я читал и перечитывал десятки раз.

У меня есть любимые авторы, которых я люблю «в целом», но у которых меня что-то особенно  цепляет, есть поэты, которые мне в целом не близки, но у которых какие-то отдельные стихотворения (а порой даже отдельные строчки) я люблю.

 Совсем необязательно я как-то примеряю эти любимые стихотворения или строчки к себе, хотя и такое бывает.

Попробую припомнить самое любимое у разных поэтов. Поэты эти поставлены не по местам, занимаемых в моем рейтинге, да и нет у меня такого рейтинга. Просто пишу о тех, кто приходит в голову в данный момент.

Николай Тихонов для меня автор всего трех стихотворений, все прочее раннее тихоновское, что я пробовал читать, мне не сильно понравилось, а поздние стихи Тихонова просто отвратительны. У Эткинда есть статья «Литературное самоубийство Николая Тихонова», где он, восхищаясь его ранними стихами, дает оценку «позднему» Тихонову, просто понять не может, куда девался немалый талант. Тихонов – один из многих авторов, чей талант был безнадежно загублен советской властью. Но три стихотворения Тихонова -  «Баллада о гвоздях», «Песня об отпускном солдате» и «Баллада о синем пакете», которые я прочитал в 15 лет в небольшой антологии «Советская поэзия 20-30 годов», я запомнил сразу и на всю жизнь.

 

Песня об отпускном солдате

 

Батальонный встал и сухой рукой

Согнул пополам камыш.

«Так отпустить проститься с женой,

Она умирает, говоришь?

 

Без тебя винтовкой меньше одной,-

Не могу отпустить. Погоди:

Сегодня ночью последний бой.

Налево кругом — иди!»

 

…Пулемет задыхался, хрипел, бил,

И с флангов летел трезвон,

Одиннадцать раз в атаку ходил

Отчаянный батальон.

 

Под ногами утренних лип

Уложили сто двадцать в ряд.

И табак от крови прилип

К рукам усталых солдат.

 

У батальонного по лицу

Красные пятна горят,

Но каждому мертвецу

Сказал он: «Спасибо, брат!»

 

Рукою, острее ножа,

Видели все егеря,

Он каждому руку пожал,

За службу благодаря.

 

Пускай гремел их ушам

На другом языке отбой,

Но мертвых руки по швам

Равнялись сами собой.

 

«Слушай, Денисов Иван!

Хоть ты уж не егерь мой,

Но приказ по роте дан,

Можешь идти домой».

 

Умолкли все — под горой

Ветер, как пес, дрожал.

Сто девятнадцать держали строй,

А сто двадцатый встал.

 

Ворон сорвался, царапая лоб,

Крича, как человек.

И дымно смотрели глаза в сугроб

Из-под опущенных век.

 

И лошади стали трястись и ржать,

Как будто их гнали с гор,

И глаз ни один не смел поднять,

Чтобы взглянуть в упор.

 

Уже тот далеко ушел на восток,

Не оставив на льду следа,-

Сказал батальонный, коснувшись щек:

«Я, кажется, ранен. Да».

 

А строчки «одиннадцать раз в атаку ходил / отчаянный батальон» почему-то поразили меня в гораздо более раннем детстве, когда я прочитал книгу Бориса Александрова «Рассказы о Гайдаре» - там эти строчки была процитированы, по-моему, без указания автора, не помню, в каком контексте, но я их тоже сразу запомнил их, и потом, в 15, обнаружил у Тихонова…

С годами я несколько изменил мнение о «Балладе о гвоздях» - мысль о том, чтобы делать из людей гвозди, кажется мне дикой и страшноватой, напоминает о пресловутых «винтиках».  Но я по-прежнему восхищаюсь звукописью и игрой ритма в «Синем пакете». Хотя сравнение Кремля со старшим братом после Оруэлла вызывает нехорошие ассоциации. А от «Песни об отпускном солдате» у меня по-прежнему идет мороз по коже.

 Алкоголь в Израиле

Так что усилиями Семена и других «русских» миссионеров, проповедовавших употребление алкоголя словами и личным примером, ситуация стала меняться. Правда, медленно. Перед переездом я старался побольше узнать об Израиле и, в частности, посмотрел, как выглядит Израиль в международном рейтинге потребления спиртного на душу населения. Оказалось, выглядит по-прежнему удручающе, и тогда у меня в первый и единственный раз возникло сомнение в том, стоит ли переезжать. Да я и без интернета представлял себе ситуацию. Мне очень запомнилось, как в 1993 в Иерусалиме мы оказались вечером на улице Бен-Йехуда в Иерусалиме. Это короткая пешеходная улица, и вдоль всей улицы – не прерывающаяся цепочка ресторанов и кафе. В летнее время столики выставлены снаружи, прямо посреди улицы, так что вся улица – сплошной ряд столиков, за которыми полно людей, и чтобы пройти, нужно лавировать между столиками. А прохожих при этом толпы. Кто-то пришел, чтобы сесть за столик, кто-то встает из-за столика и уходит, а кто-то просто глазеет, как мы. Очень шумно, весело, празднично без всякого праздника.  И во всей этой веселой толпе мы углядели только одного пьяного. Да и тот при ближайшем рассмотрении оказался англичанином.

Когда мы переехали в Израиль в 2007, дела обстояли заметно лучше. В супермаркетах был довольно большой выбор вин – местных, и даже импортных. В «русских» магазинах тоже был приличный выбор. А в одном из соседних городков был даже винный супермаркет с очень приличным ассортиментом. Так что жизнь налаживалась и продолжает налаживаться. Открылся сравнительно недалеко от нас (15 минут на автобусе) супермаркет с более обширным ассортиментом. В Израиле создаются новые и новые винодельни, и израильские вина получают медали на международных конкурсах. И все же здесь остается много непривычного для человека, прожившего большую часть жизни в России. Если мы заходим в алкогольный супермаркет, то почти всегда оказываемся там единственными покупателями. Когда мы вечером гуляем по парку (без всякой опаски, с какой выходили вечером в парк рядом с нашим домом на Орбели), мы нередко видим достаточно шумные компании подростков на скамейках, внешне такие же, какие мы видели в России. Но, когда подходишь ближе, видишь, что пьют они не пиво, а кока-колу. И никакой агрессии. Да что подростки. Меня сильно впечатлило, когда я увидел на пляже трех здоровяков. В России я бы принял их за бандитов. Были они без жен. Но с детьми. Дети резвились вокруг, а мужики пили ту же кока-колу.  В ту пору, когда мы с женой днем, бывало, заходили пообедать в ресторан (сегодня трудно представить, что было такое время), мы обычно брали к обеду по бокалу вина или кружке пива. И практически всегда, поглядывая на соседние столики, я видел, что мы – единственные, у кого на столе алкоголь. У всех остальных, включая крепких молодых мужиков  – сок, минералка и кофе. Павда, справедливости ради, надо сказать, что вечером ситуация в ресторанах выгляди все-таки несколько иначе. Но пьяных на улице мы по-прежнему практически не встречаем, а в тех редких случаях, когда встречаем, выясняется, что это «русские». Но довольно многочисленные молодые родственники жены, родившиеся в Израиле, пьют мало. Особенно если сравнивать с моими современниками в их возрасте. Наверно, потому, что у них гораздо больше интересного в жизни, чем было у нас. 

Хотя их уже не называют «русскими». Они настоящие израильтяне.   Они говорят по-русски, но родной язык для них – иврит. Они думают на иврите.

 Алкоголь в Израиле

Я упомянул Семена, и вспомнил историю, которую он рассказал нам во время одной из наших встреч с употреблением алкоголя. Но начну издалека.

В прежние годы ситуация с потреблением алкоголя в Израиле была просто катастрофической. Вот очень яркое описание этой ситуации:

 Что же касается вина, то оно в Израиле в те годы существовало в качестве напитка для благословения в субботу и по праздникам: что-то вроде «Кагора». А кроме этого шабатнего вина были следующие напитки: водка «Кеглевич» и «Люксусова», бренди «777» и «84» и три сорта вина: «Авдат» — красное, «Хок» — белое и «Роз де Галиль» — понятно, розовое. И вся эта немыслимая роскошь стояла на полках без употребления: израильтяне не пили. Вообще.

 Эта цитата взята из замечательной книги Игоря Губермана и Михаила Окуня «Путеводитель по стране сионских мудрецов». Всем, кто не читал, и кого интересует история Израиля и его современность, - очень рекомендую. Интересно, познавательно и, естественно, весело.

С появлением «большой алии» ситуация начала меняться в лучшую сторону. Думаю, что Губерман весьма этому поспособствовал. Но он об этом не рассказывает – ни в книгах, ни в устных рассказах на своих выступлениях. А Семен про свой вклад в алкоголизацию Израиля рассказал.

Семен оказался в Канаде, как многие канадские «русские», через Израиль. В Израиле он прожил несколько лет, успешно работал там, и ему там очень нравилось. Но его жена боялась постоянных войн, боялась, что их тогда еще малолетнему сыну придется идти в армию и воевать, и под ее давлением состоялся переезд.

А в Израиле Семен работал в какую-то престижной компании, он не только хороший чегекашник, но и хороший специалист. Начав работать, Семен уяснил, что его коллеги не пьют. То есть они, наверно, выпивали дома, как минимум – в шаббат, в Песах, когда евреям положено выпивать четыре бокала вина (которое непьющие, правда, имеют право заменить виноградным соком)  и в Пурим, когда евреям вообще положено напиваться так, чтобы было не отличить Амана от Мордехая, но мысль о том, что пить можно на работе, им просто в голову не приходила. Семен объяснил им, что можно, и, сумел преодолеть израильский менталитет и убедить их в том, что это не только можно, но и хорошо. Так что через какое-то время в этой фирме стали отмечать на работе дни рождения сотрудников, праздники, которых в Израиле много, и все пошло как надо. После семиного отъезда традиция не заглохла. Когда он через несколько лет приехал в Израиль и зашел в свою старую фирму, по этому случаю там устроили пьянку.

(продолжение следует)

 Что, Где, Когда

Как я уже сказал, команда у нас была не слишком сильная. Не было в ней по-настоящему сильных игроков, да при этом мы еще и тренировок не проводили. У всех хватало забот… Так что «раскрутить» ответ нам практически никогда не удавалось. Ответы были результатом «озарения» кого-то из игроков. Такие «озарения» - любопытная вещь. Когда я какое-то время играл сам, и когда я в течение многих лет смотрел ЧГК по телевизору, мне удавалось иногда ответить на вопрос. Но практически никогда не бывало, чтобы ответ появлялся в результате размышлений, анализа – он выскакивал «сам», иногда даже еще до окончания зачитывания вопроса.

Мой возраст в определенном смысле давал мне преимущество в игре – когда речь шла о каких-то советских реалиях, которые мои более молодые товарищи знали хуже меня. В этом смысле мне очень запомнились два ответа, которые «выскочили» у меня. Чтобы ответить на один вопрос, нужно было вспомнить посредственный советский фильм «Дайте жалобную книгу», вышедший в 1965, когда остальные наши игроки, даже если и родились уже, то ходили еще не в кино, а под стол пешком. Да и мне-то этот фильм запомнился только потому, что там сценарий Галича. А для ответа на второй вопрос нужно было иметь «на слуху» первую фразу из «Коммунистического манифеста». Когда я дал ответ, мои товарищи даже не сразу поняли тогда, о чем я. Хотя были вовсе не из Урюпинска (был такой замечательный анекдот), просто росли на свое счастье в другое время.

Игры проводились раз месяц по субботам – после выхода из шаббата. Машины у нас нет, так что добираться мне было не очень удобно, хотя автобусы и начинали ходить в это время, но не все, так что ехать нужно было долго и с пересадками. Гораздо удобнее было, когда играли изредка, не очень регулярно «синхрон» - игру, которую одновременно проводили, отвечая на одни и те же вопросы чегекашники всего мира. Что-то вроде виртуального первенства мира. Эти игры проводились по воскресеньям, вечером, так что в Америке люди играли до обеда. Как устраивались люди на Дальнем Востоке, скажем в Петропавловске-Камчатском, не представляю. Там ведь, как люди постарше помнят из советских последних известий по радио, передававшихся в 15:00, всегда полночь.

Воскресенье в Израиле – рабочий день, так что в «синхронах» участвовали 5-6 команд, причем не постоянных, а сборных. Поскольку я работал по российскому расписанию, я в воскресенье играть мог всегда, так что участвовал во всех этих играх. Для такого числа участников не требовался большой зал; эти игры были самыми увлекательными. Проходили они в пивном баре. Владелец был большим фанатом игры, сам не играл, но свой бар раз в несколько месяцев предоставлял для игроков бесплатно. Правда, за пиво нужно было платить, так что отчасти владелец компенсировал потери, но, конечно, не полностью, поскольку люди приходили все-таки играть, а не пить целенаправленно пиво. Должен сказать, что под пиво играть гораздо увлекательнее.

Так я играл несколько лет, получая огромное удовольствие. Но потом здание, в котором находился наш игровой зал, пошло на ремонт, и стали арендовать другой зал – на самом верху Кармеля. Если в старый зал я добирался около часа, то туда, наверх, выезжать нужно было бы часа за  два. Даже если бы я и захотел тратить столько времени на дорогу, автобусы в это время еще ходить не начинали, так что мне было просто не попасть на игру, и пришлось с большим сожалением отказаться от участия в ЧГК. 

Но, перестав играть в ЧГК, я стал думать, о какой-то альтернативе, и с большим опозданием выяснил, что в шахматы можно играть не только с компьютером (это неинтересно), а с живыми людьми – в режиме онлайн. Так что теперь я играю не раз в месяц в ЧГК, а ежедневно в шахматы. А ЧГК продолжаем смотреть по телевизору. 

 P.S. Подумал, что, может быть, не вся знают или помнят анекдот про Урюпинск и решил воспроизвести его:

 Сдает студент старому профессору экзамен по истории КПСС. Ничего не знает. Профессору двойку ставить не хочется, он пытается спасти положение, задавая совсем уж детские вопросы.

- Ну, расскажите мне про Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию.

Студент пожимает плечами.

- Ну, вы хоть знаете, в каком году она была?

- Не знаю.

- А фамилия «Ленин» вам что-нибудь говорит?

- Не-а.

Тут уж профессор не выдерживает, говорит:

-Идите, два.

Студент идет к выходу, а профессор вдогонку спрашивает:

- Да откуда вы такой приехали?

- Из Урюпинска.

Студент уходит. Профессор некоторое время сидит, задумавшись, а потом мечтательно говорит:

- Вот бросить бы все – и уехать в Урюпинск

 Что, Где, Когда

(продолжение)

Приобщился к ЧГК я в Канаде. Я написал уже, что дочка Женя играла там в ЧГК. Мы с женой были знакомы с капитаном их команды – Семеном. Семен – бывший ленинградец, заканчивал, как и я, Политех, человек очень общительный, очень эрудированный, прекрасный рассказчик и большой любитель выпить. Так что общаться с ним мне было очень интересно во всех отношениях. Напишу как-нибудь о нем отдельно.

Как-то раз, когда мы были в Торонто, выяснилось, что сразу несколько человек из команды не смогут играть по разным причинам. Для комплекта предложили сыграть нам с женой. Мы с большой охотой согласились, и ощущение было замечательное. Тем более, что мы сумели взять по вопросу, так что не просто отсидели за столом. И как-то уже потом возникла идея – почему бы не попробовать играть в Израиле. В ходе одной из встреч с Семен (это был пивной вечер) мы посоветовались с ним. Семен попал в Канаду через Израиль, где был в числе отцов-основателей израильского ЧГК и был в авторитете. Он дал нам координаты своего бывшего сокомандника, который стал после него капитаном, я связался с этим капитаном, когда вернулся домой. Рекомендации Семена оказалось достаточно, чтобы меня взяли в команду без всяких тестов.  Когда в команде узнали, что я хорошо знаком с Семеном, меня сразу тоже зауважали, без всяких поводов с моей стороны, просто на меня упал отблеск григиной славы. Как раз перед этим из постоянного состава кто-то выбыл, так что я занял освободившееся место и сразу начал участвовать. Это было очень здорово.

Команда у нас была не слишком сильная, из 20-24 команд, которые участвовали в играх, проходивших раз в месяц, мы занимали место где-то в серединке. Но этот был как раз тот случай, когда важна не победа, а участие. А уж если мне удавалось придумать ответ,  то это было полное счастье. А в тех редчайших случаях, когда я выдавал аж два ответа, это было что-то и вовсе неописуемое. Народу на игры собиралось много, больше 20 команд по 6 человек. В основном это были люди среднего возраста, годившиеся мне в дочери и сыновья, но была и молодежь, причем выросшая в Израиле, но вполне впитавшая русскую/советскую  культуру, необходимую для успешной игры. Я был один из самых возрастных, а самым старшим был, наверно, Яков Моисеевич Подольный, которого должны помнить все, кто смотрел в свое время «Свою игру» на российском телевидении. Он неизменно приезжал на игру в Хайфу из Кармиэля – не так уж близко по израильским меркам. 

В перерыве мы обычно выходили на улицу на перекур и курили в нескольких шагах друг от друга. Мне очень хотелось познакомиться с ним, но за все время я так и не решился. Он выглядел таким значительным и старым, что я как-то робел. Сейчас вот решил уточнить – оказывается, он был на 2 года младше меня.

Когда он умер в 2014, ему было 67 лет. 

Всех с наступившим Новым годом.

Счастья, здоровья,поездок и встреч в Новом году.

Завтра выхожу из отпуска. До встречи.