И, наконец, о Вознесенском.

В 1972 я каким-то образом раздобыл сборник Вознесенского "Взгляд". Как именно раздобыл, начисто не помню. В то время интересные книги именно добывали, а не покупали. У меня книжек Вознесенского было три - "40 отступлений", которые подарила мне однокурсница Люда Финошенкова с памятной дарственной надписью намного позже выходы этой книжечки, упомянутый "Взгляд" и "Дубовый лист виолончельный", о котором речь пойдет ниже. Где я эти две книжки урвал - совершенно не помню. Но точно знаю, что не на книжном черном рынке. Я туда даже и не заходил никогда, ни на Ульянку, ни даже в садик позади магазина подписных изданий, хотя бывал в тех краях часто - Юра Филатов жил тогда рядом... Не хотелось душу травить понапрасну. Цены на черном рынке были неподъемные - ни для студента, ни для инженера. По-моему, рекордсменом был сборничек Кафки - он стоил больше 100 рублей. А "какой-нибудь" Вознесенский стоил дешевле, поскольку тиражи были побольше, но все равно очень дорого...

Но так или иначе, сборники эти я как-то заполучил - и наткнулся там на стихотворение, которое совершенно не понял.

Вот это стихотворение:

РЕКВИЕМ ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ

ПО ВЛАДИМИРУ СЕМЕНОВУ,

ШОФЕРУ И ГИТАРИСТУ

За упокой Семенова Владимира

коленопреклоненная братва,

разгладивши битловки, заводила

его потусторонние слова.

Владимир умер в 2 часа.

И бездыханно

стояли полные глаза,

как два стакана.

А над губой росли усы

пустой утехой,

резинкой врезались трусы,

разит аптекой.

Спи, шансонье Всея Руси,

отпетый,

ушел твой ангел в небеси

обедать.

Володька,

если горлом кровь,

Володька,

когда от умных докторов

воротит,

а баба, русый журавель,

в отлете,

орет за тридевять земель:

«Володя!»

Бродил закатною Москвой,

как богомаз мастеровой,

чуть выпив,

шел популярней, чем Пеле,

носил гитару на плече,

как пару нимбов.

(Один для матери — большой,

золотенький,

под ним для мальчика меньшой...)

Володька!

За этот голос с хрипотцой,

дрожь сводит

отравленная хлеб-соль

мелодий,

купил в валютке шарф цветной,

да не походишь.

Отныне вечный выходной —

свободен...

Но в Склифосовке филиал

Евангелия.

И Воскрешающий сказал:

«Закрыть едальники!»

Твоею песенкой ревя

под маскою,

врачи произвели реанимацию.

Ввернули серые твои,

как в новоселье.

Сказали: «Топай. Чти ГАИ.

Пой веселее».

Вернулась снова жизнь в тебя.

И ты, отудобев,

нам говоришь «Вы все — туда.

А я — оттуда!..»

Гремите, оркестры.

Козыри — крести.

Володька воскресе.

Воистину воскресе!

Я начисто не понял тогда, о чем это. Почему какой-то неведомый мне и, видимо, прочим читателям шофер Владимир Семенов "популярней, чем Пеле"? Пеле был тогда невероятно популярен в СССР, даже женщины, не интересующиеся спортом, знали это имя. Почему этот шофер "шансонье всея Руси"? Что за баба, которая "в отлете".  Почему хирурги поют его песни? Все это было для меня загадкой. 

Однако отгадка появилась довольно скоро. Весной 1973 года Вознесенский выступал в к/з Октябрьский на Лиговке, и я как-то раздобыл билеты. Наверно, на работе, не в кассе же... Помню, что на входе была страшная давка, видно, люди пытались прорваться без билета, так что я опасался за Аду. Но все как-то обошлось... Зал, конечно, был переполнен, сидели на ступеньках в проходах (видно, прорвались-таки без билета, или проникли по блату). И на этом вечере Вознесенский прочитал это стихотворение так, как оно было написано, так, как оно выглядело до цензурных изменений:

РЕКВИЕМ ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ 1970-го ГОДА За упокой Высоцкого Владимира коленопреклоненная Москва, разгладивши битловки, заводила его потусторонние слова. Владимир умер в 2 часа. И бездыханно стояли серые глаза, как два стакана. А над губой росли усы пустой утехой, резинкой врезались трусы, разит аптекой. Спи, шансонье Всея Руси, отпетый... Ушел твой ангел в небеси обедать. Володька, если горлом кровь, Володька, когда от умных докторов воротит, а баба, русый журавель, в отлете, кричит за тридевять земель: "Володя!" Ты шел закатною Москвой, как богомаз мастеровой, чуть выпив, шел популярней, чем Пеле, с беспечной челкой на челе, носил гитару на плече, как пару нимбов. (Один для матери - большой, золотенький, под ним для мальчика - меньшой...) Володя!.. За этот голос с хрипотцой, дрожь сводит, отравленная хлеб-соль мелодий, купил в валютке шарф цветной, да не походишь. Отныне вечный выходной. Спи, русской песни крепостной - свободен. О златоустом блатаре рыдай, Россия! Какое время на дворе - таков мессия. А в Склифосовке филиал Евангелья. И Воскрешающий сказал: "Закрыть едальники!" Твоею песенкой ревя под маскою, врачи произвели реа- нимацию. Ввернули серые твои, как в новоселье. Сказали: 'Топай. Чти ГАИ. Пой веселее". Вернулась снова жизнь в тебя. И ты, отудобев, нам говоришь: "Вы все - туда. А я - оттуда!.." Гремите, оркестры. Козыри - крести. Высоцкий воскресе. Воистину воскресе! Москва, 1971

Тут-то все стало понятно. И про Пеле, и про бабу в отлете. Что Высоцкий женат на Влади, мы тогда знали, а вот про его клиническую смерть в 70-м не слышали. В газетах об этом, естественно, не писали, и слухи до Ленинграда не дошли.

А через пару лет, в 1975, вышел сборник "Дубовый лист виолончельный". Его я тоже как-то раздобыл, и в том сборнике это стихотворение было напечатано уже в авторской версии. Цензурный запрет на имя Высоцкого удалось каким-то образом снять. Меня, кстати, заинтересовало, почему на имя Высоцкого, вполне успешно снимавшегося в это время в кино )"Четвертый", "Плохой хороший человек" - главные роли) и работавшего в театре, был наложен цензурный запрет. Спросил у ИИ, оказалось, дело в контексте упоминания имени. ИИ сослался на слова самого Вознесенского: «как об актере о нем еще можно было писать, а вот как о певце и авторе песен… Против его имени стояла стена запрета». В 75 этот запрет как-то удалось обойти, но и здесь не обошлось без цензуры - была, правда, удалена одна-единственная строка, но какая! Сравните сами:

В 1975:

За этот голос с хрипотцой,

дрожь сводит

отравленная хлеб-соль

мелодий,

купил в валютке шарф цветной,

да не походишь.

Отныне вечный выходной —

свободен...

В авторском неподцензурном варианте, опубликованном много позже:

За этот голос с хрипотцой,
дрожь сводит,
отравленная хлеб-соль
мелодий,
купил в валютке шарф цветной,
да не походишь.
Отныне вечный выходной.
Спи, русской песни крепостной -
свободен.

Источник: https://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/stihi-posvyaschennye-vysockomu/stih-32.htm

 Конечно, объявлять художника крепостным, который может стать свободным только после смерти, это сущкественно выходило за допустимые рамки, даже когда имя "шансонье всея Руси" стало можно назвать.