Я писал уже, по-моему, как прочитал в 10-м классе в журнале "Знамя" "30 (тогда еще 30) лирических отступлений из поэмы "Треугольная груша" Вознесенского — и Вознесенский сразу стал моим любимым поэтом. Напечатано это было в апрельском номере "Знамени". Это у меня не память такая хорошая (в смысле, что именно апрельский номер), это я устроил ИИ допрос с пристрастием ИИ, поскольку поначалу он делал вид, что про журнальную публикацию вообще ничего не знает. Я восхищался смелостью Вознесенского , а уж качество стихов казалось мне просто поэтической вершиной.

Но продолжалось это недолго, не позднее 1964 (а то и в 63, но вряд ли) Ленька Гутман принес довольно большую подборку стихов Бродского, и после этого моим любимым поэтом стал Бродский — уже навсегда. Любовь к Вознесенскому сохранилась, хотя он и отодвинулся на второе место, и сохранялась достаточно долго. Разве что в старости, пожалуй, я стал относиться к нему более критично…

Бродского не назовешь смелым. Вознесенский казался смелым, писал дерзкие, просто хулиганские (по советским меркам) стихи. Например, "Футбольное" в "40 отступлениях", правда, почему-то во всех публикациях, которые мне удалось найти в интернете, отсутствует строфа, в которой фигурирует некая "латышечка".

А у Бродского такой смелости не найдешь. Ему это просто не нужно было. Вознесенский был внутри советской жизни, против некоторых аспектов которой он выступал в своих стихах, для чего и нужна была определенная смелость. А Бродский существовал в своих стихах как бы независимо от существования этой советской жизни, практически не пересекаясь с ней.

Единственное известное мне упоминание советских реалий у Бродского — это строчка "И пусть КГБ на меня не дрочит"в "Речи о пролитом молоке".

Я уже писал в блоге о том, как Бродский поиздевался над стихотворением "Уберите Ленина с денег" (2 августа 2021 года). Но ведь реально-то речь шла именно о мужестве, а не о холуйстве, я прочитал, готовя этот текст, что напечатано это стихотворение было в журнале "Звезда Востока", и после этой публикации в 1967 году вся редакция была уволена. А публичные исполнения запрещались. Но если посмотреть на это сегодняшними глазами, то действительно уже непонятно, чего больше…

Во всяком случае, Бродскому никогда бы в голову не пришло написать поэму о Ленине. Или о Братской ГЭС. (Хотя я верю, что когда Вознесенский писал в 1958 году "Лонжюмо", он дейтсительно, как и многие шестидесятники, верил, что Ленин был "Тот, кто Хотел Хорошего, но не Успел". Я и сам так думал в то время…

Поразмыслив, я нашел еще один пример внутренней полемики между Бродским и Вознесенским. Хотя сами авторы вряд ли об этом думали. Но внутренняя перекличка между этими написанными с интервалом лет в 10 стихами, по-моему, присутствует.

Вот "Стихотворение о слепых музыкантах" Бродского (оно было в той самой подборке, которую притащил Гутман):

Слепые блуждают
ночью.
Ночью намного проще
перейти через площадь.

Слепые живут
наощупь,
трогая мир руками,
не зная света и тени
и ощущая камни:
из камня делают
стены.
За ними живут мужчины.
Женщины.
Дети.
Деньги.
Поэтому несокрушимые
лучше обойти
стены.
А музыка — в них
упрется.
Музыку поглотят камни.
И музыка
умрет в них,
захватанная руками.
Плохо умирать ночью.
Плохо умирать
наощупь.

Так, значит, слепым — проще…
Слепой идет
через площадь.

А вот стихотворение Вознесенского "Правила поведения за столом", написанное, если верить ИИ, в 1971.

Уважьте пальцы пирогом,
в солонку курицу макая,
но умоляю об одном —
не трожьте музыку руками!

Нашарьте огурец со дна
и стан справасидящей дамы,
даже под током провода —
но музыку нельзя руками.

Она с душою наравне.
Берите трешницы с рублями,
но даже вымытыми не
хватайте музыку руками.

И прогрессист и супостат,
мы материалисты с вами,
но музыка — иной субстант,
где не губами, а устами…

Руками ешьте даже суп,
но с музыкой — беда такая!
Чтоб вам не оторвало рук,
не трожьте музыку руками.

И тут, и там — упоминается музыка, которую трогают руками. Только Вознесенский грозит тем, кто это делает страшными карами, будто из фильма ужасов, а Бродский со спокойной безнадежностью говорит, что музыка умрет, захватанная руками. И с той же спокойной безнадежностью говорит, что слепым, идущим через площадь, хорошо — они не уткнутся в стену. Примерно как у Шолом-Алейхема "Мне хорошо, я сирота".

А Вознесенский в этом стихотворении вызывает у меня сегодня (именно сегодня, в молодости я этим стихотворением тоже восхищался) другую литературную ассоциацию. Вспоминаю Стругацких:

"Вы меня лучше отпустите, благородный дон, не держите за рубаху". — "Он мне еще указывает!.." Послышался звонкий треск. Видимо, это была уже вторая пощечина — первая разбудила Румату. "Вы меня лучше не бейте, благородный дон…" — бубнили внизу".