Захотелось сегодня написать о шахматах в моей жизни.

В чем-то повторюсь, я иногда писал кое-что на эту тему, но ни разу от начала до конца (который пока еще не наступил).

Итак, в шахматы играть научил меня дедушка лет в пять. Ему нужен был партнер, хоть какой-то, а учить он любил. Помню, что кроме шахмат он выучил меня еще таблице умножения еще до школы, и помню, как я все удивлялся, что если пятью пять — двадцать пять, а шестью шесть — тридцать шесть, то почему семью семь — не сорок семь, а сорок девять…

Короче, дед научил меня играть в шахматы, и мне это понравилось. Поначалу, насколько помню, дед давал мне фору — целого ферзя, потом — ладью, потом — коня. А через какое-то время мы стали играть на равных. Дед явно не был сильным шахматистом, поскольку я-то в ту пору играл слабо.

Потом дед уехал в Караганду, а я в Архангельск, и наши с ним шахматы прекратились. Возобновлялись они только летом, когда он приезжал в свой длинный преподавательский отпуск из Караганды, а я — на еще более длительные школьные каникулы из Архангельска. В последние годы, когда мы уже жили в Ленинграде, я его почти постоянно обыгрывал, и дед страшно расстраивался, а я радовался. Тогда у меня не хватало ума проигрывать ему хоть иногда.

Других партнеров у меня особо не было. Как-то так вышло, что никто из моих школьных друзей (не слишком многочисленных) в шахматы не играл. Помню, иногда находились взрослые, согласившиеся сыграть со мной в поезде. Отложившиеся в памяти воспоминания об этих играх я изложил в блоге 8 июня 22 года, но чтобы не затруднять читателей поисками, повторюсь (с купюрами). Речь, повторяю, идет о поездках в поезде.

Читать в поезде не хотелось, при всей моей любви к чтению, смотреть в окно было гораздо интереснее. А вот в шахматы я играл, если удавалось. Шахматы выдавала проводница. Доска-коробка всегда была замызганная, а синие кружочки из ткани, приклеенные к основанию фигур, чтобы плавно скользили по доске (как у Клячкина, которого я услышу через годы — "Пусть ладья плывет тихонько по реке…") всегда тоже были грязные и полуотклеившиеся. И фигуры были грязные, настолько, что разница между белыми и черными не слишком бросалась в глаза. Но различить все же можно было. Так же, как белые и черные клетки на доске.

Иногда в купе оказывался сердобольный сосед, который выражал готовность сыграть с малолетним попутчиком. Изредка я выигрывал и был счастлив. Только потом осознал, что такие соседи были настолько сердобольны, что поддавались порой; я не был шахматным вундеркиндом.

Но это, наверно, и весь мой шахматный опыт до 8-го класса. Играл еще иногда дома с отцом, но редко. Он не был любителем шахмат, играл слабо и я его обычно обыгрывал. А проигрывать отец не любил, так что уговорить его удавалось редко.

Все изменилось в 8-ом классе, когда к нам в школу пришел молодой учитель географии, который был большим любителем шахмат и сам играл сильно. У нас он географию не вел, но каким-то образом сумел даже в "чужих" классах возбудить интерес к шахматам. И в школе возникла некая "шахматная лихорадка".

(продолжение следует)