Как изменилось все вокруг
(продолжение)

В начале 91 года пришла и наша пора звонить за границу. Родные жены – ее мама, сестра с мужем и племянницы с мужьями уехали в конце 90-го года в Израиль – и подгадали как раз к войне с Ираком. Израиль в войне не участвовал, но Ирак вел обсрелы Израиля, угрожая применить химическое оружие. Мы, понятно, волновалось, хотелось знать, как обстоят дела у родных. Международные звонки из Израиля стоили дорого, так что им, только что приехавшим в Израиль без денег (с собой, по-моему, 80 долларов на человека тогда разрешалось из Союза взять) это было не по карману. А из Ленинграда позвонить в Израиль в то время оказалось практически невозможно. Евреи уезжали тысячами, у всех оставались в Союзе родные, и каналы связи были перегружены. Заказать разговор заранее было нельзя, только на текущий день. Так что в 00:00 минут мы начинали набирать «07», и слышали в ответ частые гудки. Так и набирали без перерыва. Тогда уже были аппараты с кнопкой повторного набора, но у нас еще такого не было. Это могло продолжаться долго, полчаса, а то и больше, а когда в конце концов удавалось дозвониться, телефонистка говорила, что все заполнено, заказ принять не могут. Хорошо, что кто-то из отъезжающих друзей оставил нам в наследство знакомую телефонистку. Каждые несколько дней жена звонила этой телефонистке, они договаривались о встрече, жена давала ей 50 рублей, а та обеспечивала разговор, причем в нормальное время, не ночью. Так что связь удавалось поддерживать. А потом, по-моему, уже в 1992, появилась автоматическая телефонная связь, появилась возможность, набрав нужный код, прямо из дома связаться с другим городом и другой страной прямым набором. Стоило это довольно дорого, но у меня в ту пору была хорошая (по российским меркам) зарплата. Так что когда в январе 1994 года в Израиль уехала наша дочь, мы могли звонить ей без проблем. Проблема была в другом – у дочки-то телефона не было, так что мы звонили в определенное условленное время на номер телефона-автомата в ее общежития, а дочка в это условленное время дежурила у телефона и отвечала на звонок. К тому времени у меня уже был компьютер, так что, когда дочка осенью поступила в университет, и там у нее появился доступ к университетским компам, я подключился к диковинному тогда интернету и обзавелся каким-то примитивным видом электронной почты, так что появилась возможность не только созваниваться, но и переписываться. А еще через несколько лет появилась «интернет-телефония», и, купив на почте или в газетном киоске карточку, можно было позвонить за границу на порядок дешевле, чем по ставшей уже привычной автоматической связи, про которую мы скоро забыли и не знали даже, существует ли она еще или отмерла за ненадобностью.    

P.S. Написал о замене «самураев» на «вражью стаю» а потом вспомнил еще два случая проявления политкорректности в советском искусстве.

Сейчас редко вспоминают, а в свое время очень популярна была история крейсера «Варяг», и по радио песню «Наверх вы товарищи, все по местам» часто исполняли, и фильм «Крейсер Варяг» выпустили в 1946 году, и в нем звучала эта песня. И царские офицеры в фильме были показаны как герои с хорошими лицами. Ничего похожего на тех самых царских офицеров, которых в «Броненосце Потемкин», к восторгу зрителей, бросали за борт – в том же самом 1905 году.

Так вот, только много лет спустя я обнаружил изначальный текст этой песни, в котором присутствовал куплет, которого я никогда не слышал по радио, и которого нет в фильме.

Из пристани верной мы в битву идем,

Навстречу грозящей нам смерти,

За Родину в море открытом умрем,

Где ждут желтолицые черти!

Видимо, «желтолицые черти» оказались несовместимы с принципами советского интернационализма.

А второй случай связан с пограничником Карацупой. Это  был реальный человек, во всяком случае, в интернете имеются его фотографии, а в статье в Википедии – фото его могилы. Но стал он в итоге пропагандистских усилий скорее литературным, мифологическим персонажем. Его непременным спутником была служебная собака по кличке Индус, вместе с которой они ловили нарушителей границы сотнями (в перестроечную пору, правда, стали писать, что почти все нарушители являлись вовсе не диверсантами и шпионами, рвущимися в СССР, а советскими гражданами, которые наоборот рвались убежать из своего Отечества). Так эта пара и присутствовала во всей карацуповской мифологии. Индус и на фотографиях представлен. Однако после войны, когда Индия получила независимость и стала дружественным СССР государством, кличка Индус стала явно неполиткорректной, и в последующих переизданиях мифов о Карацупе собака именовалась "Ингус".

Так, может, Россия родина не только слонов, но и политкорректности?

Военные песни

В своем комментарии Лена bulf вспомнила песню, которую поют в фильме «На войне как на войне». («На поле танки грохотали»). У меня от этого воспоминания возникла «цепочка» воспоминаний, которую мне хочется зафиксировать.

Начать с того, что песню эту я знаю с раннего детства. Правда, в ее «изначальном» виде. На самом деле это старая народная песня о шахтерах «Песня о коногоне».

Широкую популярность ей принес фильм о советских шахтерах «Большая жизнь», вышедший в 1939 году. У народных песен часто бывают разные варианты.

Вариант, исполняемый в фильме, начинался таким куплетом:

Гудки тревожно загудели,

Народ бежит густой толпой.

А молодого коногона

Несут с разбитой головой.

Интересно, что в фильме эту песню исполнял отрицательный герой – вредитель. Эпизод из фильма с этой песней можно посмотреть здесь:  http://spoemdruzya.ru/pesni-iz-filma/bolshaya-zhizn/632-gudki-trevozhno-zagudeli-pesnya-o-konogone.html

В этом варианте эта песня и ушла из фильма «в народ» (фильм стал лидером проката в 1940 году).

Не помню, где я слышал эту песню в детстве, наверно, по радио. Причем слышал не раз, поскольку текст запомнил.

А во время или после войны появился «военный вариант» этой песни, который вошел в фильм «На войне как на войне». Потом эту песню записал горячо мною любимый Чиж. Клип с этой песней – здесь. https://www.youtube.com/watch?v=_Comuc67tyg

Эта песня вошла в альбом советских песен «Бомбардировщики», который Чиж выпустил в 1997 году. Альбом назван по песне «Бомбардировщики», которую я тоже знал и любил с детства. По радио я ее часто слышал тогда в исполнении Леонида и Эдит Утесовых (https://www.youtube.com/watch?v=4p8TazG1uO0), и еще ее тогда любил петь мой отец. Чиж снял замечательный клип на эту песню (https://www.youtube.com/watch?v=flrEMbYxhuU). Он там поет вместе с Мариной и Татьяной Капуро.

Когда мы жили в Архангельске, телевидения там еще не было (мы уехали оттуда в конце 1956). Так что основным развлечением (после книг, конечно) было радио. А по радио в те годы постоянно крутили песни военного времени, так что я получил тогда о них достаточно полное представление. И, оглядываясь назад, могу сказать вот что. В последнее время, нередко приходится читать и слышать, что во время войны советское общество изменилось, стало более свободным, более «нормальным». Если судить по песням военного времени, это действительно так. Эти песни (во всяком случае, те из них, что не стали однодневками, а приобрели популярность и исполнялись и после войны) приобрели «человеческое лицо». Не стало ура-патриотических песен вроде «Трех танкистов»

Мчались танки, ветер подымая,

Наступала грозная броня

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня

И добили - песня в том порука

всех врагов в атаке огневой

Три танкиста, три веселых друга-

Экипаж машины боевой!

(Именно так это звучало в детстве. Позднее из соображений политкорректности «самураев» заменили на «вражью стаю». Не знаю, как поют в России эту песню сейчас, когда День победы планируется отметить 3 сентября).

А была еще «Броня крепка»:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведет.

Были наверняка и другие, которые и не вспомнить.

Во время войны такие песни вдруг исчезли. Был, правда, «Марш артиллеристов» (1943)(«Артиллеристы, Сталин дал приказ»), но я его в детстве  никогда не слышал, узнал много позже.

Появились песни «негромкие», лиричные, («Темная ночь», «Землянка»), которые утешали и давали надежду («Жди меня»). Были песни скорбные и печальные («Одесит-Мишка» Утесова, «Враги сожгли родную хату» - песня появилась только в 1960, но стихотворение-то было написано в 1945). Разные были песни. О любви, о страданиях, о вере в победу. И не было официоза. Не было песен о Сталине, о том, что по приказу товарища Сталина врага будем бить на его территории (это было бы совсем неуместно, конечно). Начиная с первых дней войны, когда появилась "Священная война", в которой нет ни Сталина, ни "советской родины", лишь просто "родина". 

После войны все это вернулось. Но в войну – не было.   

Как изменилось все вокруг
(продолжение)

В другие города звонили только по каким-то особым случаям. А за границу звонить было некому – родственников за границей особо не было, а у кого и были, связь с ними поддерживать опасались. Во всяком случае, пока не начался выезд евреев в конце 60-х. У нас тогда не было уехавших родных, но уехали очень близкие друзья, однако мысли позвонить им не было. Я работал в «ящике» и при приеме на работу давал подписку «не вступать в сношения с иностранцами». За нарушение этого обязательства выгоняли с работы фактически с волчьим билетом. Те, кому опасаться было нечего, звонили. Тот же Высоцкий…

Телефонизация всей страны шла медленными темпами, даже в столицах. Так что множество людей долго еще не имели дома телефона, и если возникала необходимость позвонить в другой город, шли на переговорный пункт. Такие пункты действовали в почтовых отделениях.

Звонили и люди, приехавшие в чужой город в командировку или на отдых, - родным, любимым или на службу (в случае звонков на службу нужно было сохранить квитанцию, стоимость звонка возмещалась).

Сегодня, когда в любой момент можно позвонить кому угодно практически в какой угодно  уголок земли,  достав из кармана смартфон и нажав пару виртуальных кнопок,  трудно даже представить себе, какие с какими сложностями были связаны такие звонки во времена моей молодости.  

Юрий Олеша в «Записках драматурга» писал о несколько иных изменениях, произошедших в жизни на его памяти. О том, что финальная ремарка в пьесе Чехова «Иванов» такова: «Иванов … отбегает в сторону и застреливается». И все, и у читателей/зрителей того времени никаких вопросов о том, откуда револьвер. Пошел в магазин и купил. А перед тем, как идти на свадьбу – достал из ящика и сунул в карман. А на свадьбе застрелился. Если что и есть необычное в этой ситуации, то, во всяком случае, не сам факт наличия револьвера.  В советское же время ситуация в корне изменилась, и, как пишет Олеша, можно целый акт пьесы посвятить тому, где и как герой достал пистолет.

Не знаю, следует ли считать невозможность свободно купить пистолет улучшением или ухудшением жизни, такая оценка зависит от взглядов человека. Да и к развитию телефонной связи можно относиться по-разному. Еще в детстве запомнилась мне фраза из одной книжки: «Телефон убил эпистолярный жанр». И в повседневной жизни, и в литературе. А это жалко. Я любил писать письма с самых ранних лет. А писать ручкой совсем не то же самое, что стучать по клавиатуре, чтобы набрать письмо, отправляемое по электронной почте. Выражать свои чувства на бумаге легко, а на экране компьютера – сложно, если вообще возможно. А что касается литературы, то можно ли представить себе эпистолярный роман из современной жизни, состоящий из эсэмэсок?  А я люблю эпистолярные романы, «Опасные связи» Шодерло де Лакло и «Мартовские иды» Торнтона Уайлдера  входят в число моих любимых книг.

Но против прогресса не попрешь, да и возможность  позвонить друзьям и родным в любой момент, да еще и бесплатно, это, конечно, здорово. К этой теме я еще вернусь.

Если вернуться к вопросам драматургии, то можно вспомнить, что сценки, связанные с междугородними разговорами  из переговорных пунктов, не раз возникали в кинокомедиях. Выглядело все это так. Приходишь на почту, встаешь в очередь к окошечку (окошечко на обычной почте всегда было только одно, и очередь была всегда), заказываешь разговор, платишь деньги и садишься (если есть свободное место) ждать своей очереди. На почтах почему-то было жарко и душно в любое время года и при любой погоде. Ждать приходилось подолгу. Наконец слышишь противный голос из репродуктора: «Урюпинск, третья кабина». Идешь в кабину, в которой было еще душнее, чем на почте в целом, и почему-то практически всегда пахло какой-то непонятной гадостью, и начинаешь разговор.  Все разговоры были примерно одинаковы (об этом можно было судить, поскольку, пока сидишь в очереди, наслушаешься, как общаются по телефону другие). Если отбросить мелкие индивидуальные детали, все разговоры состояли из вопроса: «Ты меня хорошо слышишь?» и ответа «Я тебя плохо слышу». Все это на пределе возможностей голосовых связок, в бессознательной надежде, что собеседнику так будет лучше слышно, так что разговор был слышен на всю почту даже при закрытой двери кабины. А кабин в больших почтовых отделениях было несколько, и вопросы-ответы в разных кабинах не совпадали по фазе, так что в помещении стоял постоянный шум (в старые времена в театре, чтобы создать шум толпы за сценой, ставили группу статистов, которые повторяли вразнобой «Что говорить, коли нечего говорить).  Таких комических сцен было в кино немало. Но это были проходные сцены, просто для смеха. Почему-то никто вроде не додумался использовать эту ситуацию для завязки целого сюжета. А ведь хорошая идея – герой приходит, чтобы позвонить своей невесте, героиня – чтобы позвонить жениху, они знакомятся в долгой очереди , и это знакомство переворачивает их жизни. Идея универсальная, годится и для комедии, и для драмы. Но я такого в кино ни разу не видел.

Как изменилось все вокруг
(продолжение)

Телефонные аппараты на протяжении моей жизни менялись не один раз. На смену телефону с двумя кнопками у нас дома появился где-то в конце 40-х аппарат с наборным диском. Такие аппараты продержались несколько десятилетий, менялся лишь дизайн, а в 80-е стали появляться аппараты с кнопочным набором. Набирать номер стало быстрее и удобнее. Где-то в 90-е  появилась принципиальная новинка – радиотелефон, и разговаривать по телефону можно стало из любого места квартиры, ты больше не был привязан к аппарату шнуром трубки. Конечно, это был не сотовый телефон, возможность удаления от «базы» ограничивалась несколькими десятками метров, но это было огромное удобство.

Интересно, как развивались возможности междугородней и международной телефонной связи.

У нас в Израиле по русскому радио КАН РЭКА в музыкальные программы часто включают песни Высоцкого. В основном почему-то ставят всего две песни: «Утренняя гимнастика» и «07». Слушают это радио пожилые люди, вроде меня. И для нас-то в «07» ничего непонятного нет. А вот молодежь израильская (да, полагаю, и российская), уверен, не понимает, что означают строчки

«Почему мне в кредит, по талону

Предлагают любимых людей!».

Дело в том, что обладатели домашних телефонов во времена Высоцкого (и достаточно долго еще и после его смерти) могли звонить из дома в другие города СССР, а также за границу. Оплата была возможна двумя способами. Или заранее покупался в отделении связи талон на определенное количество минут. У талона имелся уникальный номер, и номер этот нужно было назвать, когда позвонишь по этому самому номеру «07», чтобы заказать разговор, и тебе ответит телефонистка, называвшая при этом свой личный рабочий номер («семьдесят вторая» у Высоцкого). Разговор предоставляли в назначенное время, и телефонистка прерывала его по достижении времени, указанного в талоне. О скором отключении предупреждали примерно за минуту. А можно было заказывать разговор в «кредит» и говорить, сколько захочешь. Счет потом приходил домой. С разными городами был разный тариф, суммы я не помню, но вроде это было не очень дорого. Хотя звонили не часто. О несрочных делах писали письма – «вручную», и отправляли их по почте, шли письма долго. А если дело было срочное, отправляли телеграмму, которую доставляли в тот же день. А «молнию»-  через час-другой. Правда, получатель должен был находиться дома, за телеграмму полагалось расписаться, в ящик их не опускали. Оставляли в ящике извещение, что пришла телеграмма, и нужно было получить ее на почте.

Так что в другие города звонили только по каким-то особым случаям. А за границу звонить было некому – родственников за границей особо не было, а у кого и были, связь с ними поддерживать опасались. Во всяком случае, пока не начался выезд евреев в конце 60-х. Но у нас не было уехавших родных, и за границу в ту пору мы не звонили никогда.

«Красный шар»

Я недавно составил список памятных для меня фильмов. Некоторые из этих фильмов я посмотрел в кино в давние времена или в нынешнее время скачал из интернета, ничего о них не зная. Разве что фамилии режиссера и основных артистов и краткое содержание. Некоторые фильмы, когда я их смотрел,  уже были широко известны, так что я выбирал их целенаправленно. Но было несколько фильмов, просмотру которых предшествовала некая предыстория, которая иногда длилась много лет.

О таких фильмах мне захотелось написать.

Начну с фильма «Красный шар». Зайду издалека.

Когда мы жили в Архангельске, родители выписывали журнал «В защиту мира». Маленькие такие книжечки были в мягком переплете. В интернете почему-то об этом журнале ничего нет, кроме фотографии нескольких номеров. Издавал этот журнал Всемирный совет мира. Это была организация, созданная после войны Советским Союзом для ведения в мире просоветской пропаганды в виде «борьбы за мир». Эренбург в своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» приводит цитату какой-то французской газеты, характеризующую эту организацию:

«Преступная слабость правительства. Вчера из Москвы прилетела группа, которой поручено организовать в Париже беспорядки под вывеской «конгресса за мир». Правительство выдало визу даже хорошо известному Илье Эренбургу, который написал клеветнический «роман» «Падение Парижа» и который примечателен тем, что получил от Сталина дворец великого князя в Крыму за организацию террористической сети в странах, свободных от коммунистической тирании. Вместе с Эренбургом «защищать мир» будут уполномоченный Тореза расторопный Арагон, английский «ученый» Бернал, неизвестный в научных кругах, но слишком хорошо известный полиции, некто Цвейг, выдающий себя за писателя, разумеется, Жолио-Кюри, решивший окончательно променять профессию физика на должность главного кремлевского агитатора, и старый клоун Пикассо, изготовивший марксистскую голубку, которая загадила все стены нашего прекрасного, но, увы, беззащитного Парижа». 

Нельзя, конечно, согласиться со всеми оценками, но суть, полагаю, передана правильно. Хочу только заметить, что «Цвейг, выдающий себя за писателя», это, конечно, не Стефан Цвейг, которого давно уже не было в живых, а обласканный властями ГДР Арнольд Цвейг. О качестве его книг судить не берусь, не читал. Хотя издавали его в свое время в СССР активно.

Так вот, эта международная организация издавала международный же журнал. Выходил он на 13 языках, в странах «народной демократии», в соцлагере, включая Китай, а также во Франции, Италии, Бразилии, Индии, Канаде и Японии (в интернете я нашел фотографию обложки одного из номеров, на обложке перечислены страны, где издавался журнал).

Журнал был просоветский, но все-таки не советский. Статьи в нем, как я понимаю, писали все-таки не тупые пропагандисты, а мыслящие и свободные люди, хотя и левых взглядов. Журнал был  посвящен вопросам культуры и общественной жизни, и информация там очень сильно отличалась от «информации», которую распространял советский агитпроп. Из этого журнала я впервые узнал о новом музыкальном течении – рок-энд-ролле. Статья была обличительная, называлась она «Рок-энд-ролл – бич молодежи», но мне в результате очень захотелось послушать эту музыку. Там, в частности, рассказывалось о фильме «Школьные джунгли», в котором звучала разлагающая музыка, под воздействием которой зрители, сидевшие на балконе кинотеатров, начинали поливать из огнетушителей зрителей в партере. Мне эта идея показалась очень заманчивой. Много лет спустя я узнал, что в этом фильме звучит «Rock Around the Clock» Билла Хейли. Сейчас эта мелодия стоит у меня в смартфоне в качестве рингтона для звонков дочери.

Это я все к тому, что в этом журнале я прочитал как-то статью о фильме «Красный шар». Этот короткометражный (34 минуты) фильм снял в 1956 году французский режиссер Альбер Ламорис. Фильм - история дружбы между маленьким мальчиком и красным воздушным шаром. Дружат они очень трогательно, но их дружбе противостоит весь мир – учителя, родители, сверстники, которые постоянно охотятся на шар. И в конце концов убивают его из рогаток. Шар умирает, мальчик в отчаянии. И тогда все воздушные шары Парижа вырываются из рук своих хозяев и летят к мальчику. Он собирает их в огромную связку и улетает на них в небо, где, можно надеяться, будет свободен и счастлив, поскольку на земле это невозможно. Рецензия эта меня очень впечатлила, и страшно захотелось увидеть фильм. Но удалось это только лет 10 спустя, когда «Красный шар» показали в ДК имени Кирова на Васильевском, там открыли кинотеатр, в котором показывали лучшие фильмы мира, не появлявшиеся в СССР в массовом прокате. Бывает, что ждешь чего-то очень долго, а когда получишь – оказываешься разочарован: слишком велики были ожидания. Но здесь был не так. Фильм меня просто потряс (хоть и не люблю это пафосное слово, но другого не подобрать). С тех пор я смотрел его много раз, и каждый раз улыбаюсь, когда смотрю сценки с приключениями мальчика и шара, и каждый раз болит душа, когда гибнет шар.

У Ламориса есть еще фильм – «Белая грива» (1953). Та же тема, только дружит мальчик не с воздушным шаром, а с диким конем, и действие происходит не в Париже, а у моря. И в финале мальчик и конь, спасаясь от людей, не улетают в небо, а уплывают в открытое море, чтобы доплыть до острова, на котором люди и кони могут жить счастливо. Мучила, значит, режиссера эта тема.

«Красный шар», как мне кажется, сделан более изящно, артистично. И очень интересно сегодня смотреть на Париж того времени, снятый с открытой площадки автобуса.

Я очень люблю Париж. Мне бы хотелось там жить. Только предпочтительно не сегодня, а во времена «Красного шара». Не верю, что парижане такие злые и жестокие, как в этом фильме. Проблема, думаю, все-таки в мировосприятии Ламориса, а не в парижанах. Наверно, его сильно обидели в детстве…

P.S. Оба эти фильма получили Гран-при Каннского фестиваля за лучший короткометражный фильм в соответствующие годы. 

Гроссмейстер Давид Бронштейн 

Сегодня Давида Бронштейна помнят, наверно, только престарелые шахматные фанаты, вроде меня, и специалисты по истории шахмат (если такие существуют). Все могло быть иначе, стань он чемпионом мира. Чемпионов помнят больше, тем более, Бронштейн стал бы самым молодым чемпионом для своего времени, в 51-м году, когда он играл матч на звание чемпиона мира с Ботвинником, ему было 27 лет, а до того времени чемпионами становились лет в 35, не раньше.  Но не стал. Чуть-чуть не хватило. Тогда играли матч из 24 партий, претенденту, чтобы стать чемпионом, нужно было набрать 12,5 очков. В случае ничейного результата (12:12) чемпион сохранял звание. Бронштейн и Ботвинник сыграли вничью, и Ботвинник остался чемпионом. Перед 23-ей партией Бронштейн вел со счетом 11,5:10,5. Ему были нужны 2 ничьи. В 23 партии позиция сложилась ничейная, и если бы она так и закончилась, Ботвиннику пришлось бы в последней партии черными играть на выигрыш, а он этого не любил и не умел, он играл в «научные», а не в «авантюрные» шахматы.  Но Бронштейн не был прагматиком, ему очень захотелось закончить матч досрочно, и в ничейной позиции он стал играть на выигрыш. И проиграл. И не стал чемпионом мира. Он был великим шахматистом, был молод, вся жизнь практически впереди. Он был готов бороться уже в ближайшем чемпионском цикле, на турнире претендентов, который проходил летом 53 года. Турнир был тяжелый, играли 15 человек в 2 круга, заняло это почти 2 месяца. В то время, если партия не заканчивалась за 5 часов, отведенных на игру, она откладывалась и доигрывалась позднее, в день доигрывания. Чаще всего так и происходило, отложенные партии накапливались. Одновременно играть новые партии и анализировать отложенные было трудно, поэтому шахматисты привлекали себе в помощь секундантов – шахматистов, обладающих высокими аналитическими способностями. На турнире претендентов 53 года секунданты были у всех. Кроме Бронштейна. Его секунданту в последний момент просто не разрешили выезд за границу. Для поисков нового секунданта времени не было, так что Бронштейн остался без помощника. Видимо, в СССР решили, что второй чемпионский матч подряд с участием двух евреев – это чересчур. В ходе турнира Бронштейн почувствовал, что просто физически не может бороться за первое место. Выступил достойно, поделил второе место. А претендентом (а потом и чемпионом мира) стал Василий Васильевич Смыслов. Правда, ненадолго. Проиграл Ботвиннику матч-реванш через год.

Бронштейна все это, видимо, сломало. Он больше никогда не претендовал реально на звание чемпиона мира. Он выигрывал кое-какие турниры, выдавал отдельные выдающиеся партии, но это было не то. Он начал фокусничать, вести себя странно (был случай, когда он почти час думал над первым ходом), видимо, в его психике произошел какой-то надлом. А в 1977 году он отказался  подписать письмо с осуждением «изменника» Корчного, и в отместку его фактически отлучили от шахмат, запретив выезд на турниры за границу и участие в международных турнирах в СССР. Ему было тогда 53 года – раньше в таком возрасте шахматисты, конечно, не становились чемпионами, но могли выступать вполне успешно. И, соответственно, имели заработок. Бронштейна лишили любимого дела и заработка. На старости лет (он умер в 2006 году) он жил в итоге в нужде на нищенскую пенсию…

А шахматист был великий, и, победи он в 1951, вся история шахмат была бы другой. Стали бы Таль и Петросян чемпионами мира, доведись им сыграть с Бронштейном, а не с Ботвинником? Я не уверен…

Я видел из зрительного зала многих больших шахматистов – Ботвинника, Таля, Спасского, Корчного, Карпова, Ларсена, Тайманова и самого Бронштейна.

С Таймановым и Талем даже играл в сеансе.

Но лишь с одним большим шахматистом я был знаком лично и пожимал ему руку. Это был Бронштейн. Только вот я этого не помню. Мне было тогда пять лет, и об этом знакомстве я знаю только из рассказов родителей. В памяти не отложилось.

В 1950 году мы семьей летом были в Кисловодске. Бабушка и дедушка, как обычно, жили в санатории имени Орджоникидзе, где работала сестра деда, Женя, спасшаяся в Кисловодске от ареста в 1938. А родители снимали комнату в доме с огромным (во всяком случае так казалось мне в 5 лет) фруктовым садом. В этом санатории в ту пору жил и Бронштейн. Взрослые о нем много говорили, самый молодой претендент на чемпионство был очень знаменит, тем более, что дед очень любил шахматы (он и играть меня научил как раз в ту пору). Так что с Бронштейном он познакомился, и как-то, когда мы гуляли,  встретили его, и подвели меня к нему, сказавши, что это – Бронштейн. Бронштейн пожал мне руку, то есть знакомство было вполне официальным. Но меня, видимо, сильно разочаровала его внешность. Столько разговоров – «Бронштейн, Бронштейн», представлялось, видимо, что-то грандиозное. А передо мной оказался маленький, тщедушный человек , уже облысевший в 26 лет.  Видимо, я выглядел настолько очевидно разочарованным, что Бронштейн спросил меня: «Ты что, не веришь, что я – Бронштейн?».  Наверно, из-за этого разочарования я и не запомнил эту встречу. Хотя тоже разочаровавшее меня знакомство с поэтом Виктором Уриным (был такой поэт, ныне забытый, рекомендую посмотреть в Википедию статью о нем – очень неординарная личность) примерно в эту же пору, я запомнил. Он посвятил мне маленький стихотворный экспромт, а я этот экспромт раскритиковал.

Видимо, я уже тогда с подозрением и недоверием относился к любым авторитетам.

Как изменилось все вокруг

(продолжение)

И готовили еду в дни моего детства совсем по-другому. Я еще застал время, когда в Ленинграде, во всяком случае, в нашем доме, не было газа, на кухне была дровяная плита с конфорками, на ней и готовили. Кстати, совершенно не представляю себе, как хранили приготовленное на несколько дней до появления холодильников. Не готовили же обед каждый день. В деревнях были погреба, а в городских квартирах? В холодное время функции холодильника (а в сильные морозы – даже морозильника) выполнял большой деревянный ящик, приспособленный снаружи за кухонным окном. А как обходились летом – не знаю. (Жена вспоминает, что у них продукты ставили в ванну и держали в проточной холодной воде. Я такого не помню, воспоминание о связи ванны и еды у меня только одно. Во времена моего детства во всех рыбных магазинах в Ленинграде стояли большие аквариумы, в которых плавала живая рыба. Карпы и еще какие-то. Можно было выбрать рыбу, и ее тут же вылавливали из аквариума сачком. Рыбный магазин был недалеко от дома, так что рыбу приносили домой живой и пускали плавать в ванну. Потом живой рыбы в магазинах не стало, но еще несколько лет стояли аквариумы без воды. Потому их убрали за полной ненадобностью).  

А для разогрева, чайника и т.д. использовали тогда электроплитки и керосинки. Типичная электроплитка той поры выглядела так:

А керосинка – так:

Потом, наверно, в конце 40-х,  провели газ, поставили газовую плиту, а в ванной – газовый водогрей. Так что мыться можно стало в любое время. А из ванны провели трубу с горячей водой в кухню, так что горячая вода появилась и там. Представляю, насколько это облегчило жизнь хозяйкам. Хотя бы в смысле мытья посуды – раньше-то надо было греть для этого воду на плитке или керосинке.

Но керосинки в быту сохранялись еще долго. В Ленинграде мы с ними сталкивались, когда снимали дачу летом, за городом тогда газа не было. Потом, когда бабушка с дедом построили свою дачу, там уже сразу появилась газовая плита,  газ был в баллонах, которые доставляли по заказу.

Когда мы жили в Архангельске, там газа не было, во всяком случае, в «частном секторе») и в середине 50-х. Родители снимали две комнаты в старом деревянном доме на сваях (Архангельск стоит на болоте). Там была на кухне плита, но не помню, чтобы ее топили. Так что мама готовила на керогазе.  Это устройство было более мощным, чем простая керосинка. Выглядел он так.

Пользоваться им было достаточно сложно, но я это дело освоил, поскольку, когда учился во вторую смену, завтрак себе готовил сам (родители уходили на работу рано).  И отопление в доме было, естественно, печное. Дом был большой, двухэтажный, жильцов было несколько, и у каждого был дровяной сарай. Дрова запасали с осени, мы с отцом их пилили, а потом он их колол. Наши соседи Кобецкие решали эту проблему проще – глава семьи служил в армии, и ему дрова пилили-кололи солдаты из его части.

Вода была только холодная – на кухне, в раковине. Так что мыться нужно было ходить в баню. Так что быт в Архангельске тех лет был, как я понимаю, нелегкий. Но у нас дома была еда, присылали, и на рынке родители покупали, и дома было хорошо. Во всяком случае, гости у нас дома бывали постоянно. И компания была веселая и интересная. Как я понял потом, в значительной степени это были люди, которые приехали в Архангельск в конце 40-х – в начале 50-х, потому что по понятным причинам их не брали тогда на работу в других местах. А в Архангельские – брали. Когда появилась возможность, эти люди из Архангельска уехали и успешно работали по специальности уже на «Большой земле».  

Но керосинки в быту сохранялись еще долго. В Ленинграде мы с ними сталкивались, когда снимали дачу летом, за городом тогда газа не было. Потом, когда бабушка с дедом построили свою дачу, там уже сразу появилась газовая плита,  газ был в баллонах, которые доставляли по заказу.

Когда мы жили в Архангельске, там газа не было, во всяком случае, в «частном секторе») и в середине 50-х. Родители снимали две комнаты в старом деревянном доме на сваях (Архангельск стоит на болоте). Там была на кухне плита, но не помню, чтобы ее топили. Так что мама готовила на керогазе.  Это устройство было более мощным, чем простая керосинка. Выглядел он так.

Пользоваться им было достаточно сложно, но я это дело освоил, поскольку, когда учился во вторую смену, завтрак себе готовил сам (родители уходили на работу рано).  И отопление в доме было, естественно, печное. Дом был большой, двухэтажный, жильцов было несколько, и у каждого был дровяной сарай. Дрова запасали с осени, мы с отцом их пилили, а потом он их колол. Наши соседи Кобецкие решали эту проблему проще – глава семьи служил в армии, и ему дрова пилили-кололи солдаты из его части.

Вода была только холодная – на кухне, в раковине. Так что мыться нужно было ходить в баню. Так что быт в Архангельске тех лет был, как я понимаю, нелегкий. Но у нас дома была еда, присылали, и на рынке родители покупали, и дома было хорошо. Во всяком случае, гости у нас дома бывали постоянно. И компания была веселая и интересная. Как я понял потом, в значительной степени это были люди, которые приехали в Архангельск в конце 40-х – в начале 50-х, потому что по понятным причинам их не брали тогда на работу в других местах. А в Архангельские – брали. Когда появилась возможность, эти люди из Архангельска уехали и успешно работали по специальности уже на «Большой земле».  

Вспомнил еще две прекрасных пародии Леонида Филатова – на тех же Евтушенко и Вознесенского, а также на Рождественского. Когда-то слушал их на магнитофонной приставке «Нота». А сейчас можно было не полагаться на память – это есть в Интернете - и тексты, и авторской исполнение на https://www.youtube.com/watch?v=mF0kCETDYBI

«Рождественский»

Может, это прозвучит

Резко,

Может, это позвучит

Дерзко.

Но в театры я хожу

Редко.

А Таганку не люблю

С детства.

Вспоминается такой

Казус,

Вспоминается такой

Случай:

Подхожу я как-то раз

К кассе,

Эдак скромно, как простой

Слуцкий.

Говорю, преодолев

Робость, -

А народищу кругом -

Пропасть! -

Мол, поскольку это я,

Роберт,

То нельзя ли получить

Пропуск?..

А кассир у них точь-в-точь

Робот,

Смотрит так, что прямо дрожь

Сводит:

"Ну и что с того, что ты -

Роберт?

Тут до черта таких

Ходит!"

Вот же, думаю себе,

Дурни! -

А в толпе уже глухой

Ропот! -

Да сейчас любой олень

В тундре

Объяснит вам, кто такой Роберт!

В мире нет еще такой

Стройки,

В мире нет еще такой

Плавки,

Чтоб я не посвятил

Строчки,

Чтоб я ей не уделил

Главки!

Можно Лермонтова знать

Плохо,

Можно Фета пролистать

Вкратце,

Можно вовсе не читать

Блока,

Но... Всему же есть предел,

Братцы!

Я хочу опять войти

В моду,

Я за ваш театр горой

Встану.

Если надо , я набью

Морду

Даже другу

Бабаджаняну!

Я приду к нему, войду

Гордо,

Подойду к нему, скажу

Прямо:

"Я пришел набить тебе

Морду

За себя и за того

Парня!"

Это только я на вид

Бравый,

А внутри я ого-го! -

Гневный,

Это только я на вид

Правый,

А внутри я глубоко

Левый.

...Но меня, чтоб я не стал

Драться,

Проводили до дверей

Группой...

Я Таганку не люблю,

Братцы.

Нехороший там народ,

Грубый.

«Евтушенко»

Мне говорил портовый грузчик Джо,

Портовый лидер левого движенья:

«Я плохо понимайт по-русски, Женья,

Но знаю, что Таганка — хорошо.»

Потягивая свой аперитив,

Мне говорил знакомый мафиозо:

«Таганка, Женя, это грандиозно!

Мадонна, мне бы этот коллектив!..»

Душою ощущая ход времен,

Забитая испанская крестьянка,

Сказала мне по-русски: «О, Таганка!

Проклятый Франко, если бы не он…»

Звезда стриптиза, рыжая Эдит,

Сказала, деловито сняв рейтузы:

«Ты знаешь, Женя, наши профсоюзы

Считают, что Таганка победит!..»

О том же, сохраняя должный пыл,

Мне говорили косвенно и прямо —

Рабиндранат Тагор и далай-лама

И шахиншах… Фамилию забыл…

Поскольку это шло от естества,

И делалось отнюдь не для блезира —

Спасибо вам, простые люди мира,

За ваши безыскусные слова!

Меня пытал глава одной из хунт,

Он бил меня под дых и улыбался:

«Ну что, таганский выкормыш, попался?

А ну, положь блокнот и встань во фрунт!»

Таганка, ты подумай, каково

Мне в сорок лет играть со смертью в прятки!…

Но я смолчал. Я сдюжил. Все в порядке.

Они про вас не знают НИЧЕГО!


"Вознесенский"

Таганка, девочка,

Пижонка, дрянь!..

Что ты наделала,

Ты только глянь!..

О, Апокалипсис

Всея Москвы...

Толпа, оскалившись,

Крушит замки!..

Даешь билетики!..

А им в ответ:

Билетов нетути!

Физкульт-привет!..

Такое скопление людей я видел только трижды в жизни: во время студенческих волнений в Гринвич-Виллидж, на фресках Сикейроса и в фильмах Бондарчука.

Лоллобриджидочка,

Чернявый бес,

Вы были в джинсиках,

А стали — без!..

Очкарик в свитере,

Второй Кювье,

О как вам свистнули

По голове!..

Профессор с Запада,

Заморский гость,

Где ваши запонки,

А также трость?..

Знаменитости стояли в очереди особняком. Банионис кричал: «Я — Гойя!» Ему не верили. Все знали, что Гойя — Я.

Кассирша в ботиках

И в бигуди

Вопит: о Господи,

Не погуби!..

Ату, лабазники,

Ату, рвачи!

Как ваши блайзеры

Трещат в ночи!..

Пародии в "Юности"

В 1955 году стал выходить журнал «Юность». Первым его главным редактором был Валентин Катаев. В журнале стали печатать работы молодых и неизвестных тогда поэтов и прозаиков, многие из которых стали знаменитыми – во многом благодаря именно «Юности» . Журнал  стал «глотком свободы» (Окуджава, кстати, тоже там печатался), появился кусок жизни на общем фоне литературной мертвечины позднесталинского да и тогдашнего периода (такую мертвечину печатали в «Октябре») . Авторы постарше печатались в «Новом мире» у Твардовского, а в «Юности» печатали молодых, которые писали в первую очередь для молодых. В 1961 Катаева сменил Борис Полевой. Как ни странно, автор «Повести о настоящем человеке», сам не написавший за всю свою долгую жизнь ничего хорошего, сохранил катаевские традиции и публиковал талантливую молодежь. Журнал был «смелым» - разумеется, в той степени, в какой можно было быть смелым в ту пору. Тем, кто не жил в ту пору, и не представить себе, как важен был этот урнал, как ждали свежих номеров.

Печатали в Юности той поры стихи молодых, но знаменитых (среди читающей публики)  Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадулиной…

Я почему заговорил о «Юности» - мне как-то вдруг вспомнилась подборка пародий на стихи авторов «Юности», опубликованная где-то в 60-е. Пародии писали и безвестные пародисты, и знаменитые авторы «Юности» - друг на друга. Было очень смешно; две пародии – на Вознесенского и на Евтушенко мне запомнились с той поры (авторов не помню, воспроизвожу по памяти) . Те, кто знает и помнит стихи Вознесенского и Евтушенко, легко определят, откуда растут ноги у этих пародий.

А вот на Ахмадулину пародии не было. Видно, ни у кого рука не поднялась…

«Евтушенко»

(Эпиграф:

Я шатаюсь в толкучке столичной

Над веселой апрельской водой)

Я брожу по высоким травам,

По московским улицам шумным,

Восхитительно моложавый,

Обольстительно неразумный.

Я на вело качу без страха.

Это мой персональный конь.

Если шлепнуть его с размаха,

Будет после болеть ладонь.

Не могу я остановиться,

И догнать себя не могу.

Удивительные событья

Происходят на каждом шагу.

Самолеты под облаками,

Головастики в глубине.

Научили писать стихами,

А зачем – не сказали мне.

«Вознесенский»

Эпиграф:

«Я говорю: - Эх, парень,

Тебе б дрова рубить».

Семеро

          С семьями

До плеч чубы,

За Загорск, на север мы  

Едем по грибы.

В Загорске смотрим – с Лавры

Попик эрудит

Каким-то служкам славным

Молитвы ерундит.

Тут закричали семеро:

«Андрюша, не таись!

Буди в поповском семени

Мысль и атеизм!»

Я колебался чуточку,

Стихи в руке,

И вдарил вдруг чечеточку

На грузовике,

Крича; «Вас ждут подружки,

Эй бороды и лбы,

А ну ка их под ручки

Да с нами, по грибы!

Эх, чечетка, сударыня-барыня,

Эх, отобьем у религии парня!»

Вот он с черной челкой и четкой

Пыль поднимает четкой чечеткой.

Попов тут взвыла горстка:

«Пошто его мутишь?!

Езжай ты из Загорска

До самых до Мытищ!

В грешные журнальчики

ступай сперва

Где разрешают мальчику

Играть в слова!»