Таврический сад

Таврический сад – очень памятное для меня место. С него, как я понимаю, началась моя жизнь – я этого не помню, но наверняка меня возили туда в младенчестве в коляске, а в конце своей российской жизни мы часто шли через Таврический от метро «Чернышевская» по пути к моим родителям.

Помню я Таврический с раннего детства – как мы гуляем там с бабушкой Женей, катаемся на лодке. С мостика, что на фото, большие, по моим тогдашним понятиям, мальчики ловили рыбу. 

Я им завидовал. Вода в канале была прозрачная, видны были зеленые водоросли на дне и проплывавшие рыбки. Потом – первый класс, мы ходим туда гулять после школы, которая тоже была на Таврической. 

Часто вместе с моим школьным другом Петей Степановым и его мамой. На участке, где растут дубы, мы собираем желуди и соревнуемся, кто больше соберет. Да даже и один собирал очень азартно. Теперь вот пытаюсь вспомнить, зачем они были так нужны и важны, что я с ними делал. Не помню. 

Потом перерыв на Архангельск, и новое воспоминание – это уже 7-8 класс, когда мы школьной компанией ходили туда на каток. Поскольку я жил близко, чтобы не идти в раздевалку надевать коньки, шел в коньках из дома. И через забор перелезал в коньках. Забор там, кстати, довольно высокий. Не представляю, как герой Чуковского перепрыгнул через него. Правда, за мной никогда не гналась бешеная мочалка, да и в высоту я прыгал не очень – прыжки в длину у меня получались лучше. На катке играла музыка, и я катался за руку со своей детской любовью.

Где-то в начале 60-х Таврический сад переименовали в «Центральный детский парк» (разумеется, никто никогда так его не называл) и поставили  там памятник Ленину у входа с Потемкинской улицы. Я в ту пору к Ленину относился уважительно, но памятник и тогда у меня вызывал большое недоумение.  У него была чрезвычайно маленькая, совершенно не соотносящаяся с туловищем,  голова, трудно было представить, что в ней умещался мозг величайшего гения всех времен и народов.

Возможно, именно поэтому в 2001 году памятник убрали, хотя великое множество других памятников стоят. В том числе и не менее позорные, и работы того же Пинчука. Но, наверно, такого позорного не было. Что интересно, я в даже в интернете не нашел фото этого памятника Ленину-микроцефалу. 

В новой России в Таврическом саду (которому официально вернули прежнее имя) поставили новые скульптуры. Там стоит теперь памятник алкоголику и самоубийце Есенину и бюст гомосексуалиста и, если верить слухам, тоже самоубийцы, Чайковского. Я очень ценю творчество обоих, но выбор для детского парка, по-моему, странный.  

После 8 класса я в Таврическом бывал редко. В вечерней школе не было времени на каток, а потом интересы нашей компании переместились в сад около Смольного, там собирались и играли в волейбол… А потом и вовсе переехали в новый район, и когда я иногда оказывался в старых местах, то шел не в Таврический, а к Смольному. С теми местами были связаны более свежие и сильные впечатления.

А потом, когда женился, и у нас родилась дочь, мы прожили год на Таврической, и ходили в сад уже с дочкой в коляске. А потом перебрались на Орбели, и в Таврическом бывали, как я написал уже, по дороге к моим родителям. Но в памяти самое яркое – лодка, мостик с рыболовами, желуди в траве и каток. Наверно, Таврический – главное в Ленинграде место, с которым у меня связаны только светлые воспоминания.  

Несколько лет назад мы были в Лондоне. Я, как всегда, много фотографировал. На улицах и в музеях – снимал понравившиеся картины. И среди прочих – картину Добиньи «Южный берег Темзы». Когда, вернувшись домой, стал приводить фотографии в порядок, просматривая их, обнаружил кадр, который случайно был сделан почти с той самой точки, в которой стоял Добиньи, когда писал свою картину. Только выглядел Лондон в 1871 году несколько иначе.

Городок у нас тихий. А мы в этом тихом городке живем совсем уж в тихом районе – спальном. Особенно если уйти с улицы, где ходят машины, и зайти вглубь квартала, где меж одноэтажными и двухэтажными домами проходят узкие пешеходные дорожки. Днем слышны голоса (в Израиле разговаривают громко), иногда включают какие-то шумные рабочие инструменты. А вечером, когда мы выходим перед сном, слышны только три звука: отдаленный шум моря, хоровое пение цикад и гудение кондиционеров. На фотографии – полнолуние, а сейчас на небе месяц,  расположенный совсем не так, как в России. Он не висит, а лежит.

Зашла речь о различиях «московского» и «ленинградского-петербургского» языков. Мне не удалось найти словарь, который был у меня когда-то на диске с одной из версий словаря ABBYY Lingvo, в нем было, как мне помнится, около 150 слов.

Так что я порылся в интернете и из обнаруженного там и в собственной памяти сконструировал нижеприведенный словарик, гораздо более краткий.

Московское выражение      Питерское выражение

               

Батон                                       Палка                  (О колбасе)

Башня                                      Точка                   (Одноподъездный дом)

Бордюр                                    Поребрик            (О выложенном крае тротуара-панели)

Бычок                                       Хабарик              (Окурок)

Владение                                 Дом                      (Имеется в виду часть адреса)

Высотка                                   Многоэтажка

Водолазка                               Бодлон                (Облегающая одежда с высоким воротом)      

Вы сходите?                            Вы выходите?     (Вопрос в общественном транспорте)

Колонка                                   Пенал                  Узкий кухонный шкаф

Крайний                                   Последний          (В смысле в очереди)   

Круг                                          Кольцо                (Конечная остановка общественного                                                                                      транспорта)    

Кружка                                     Бокал                  

Лавочка                                   Скамейка                         

Ластик                                     Резинка, стёрка                            

Маршрутка                              Тэшка                  (В Петербурге табличики с номерами                                          маршрутов выглядели, например, Т-5)

Мехмат                                    Матмех               (Названия факультетов университетов)

Палатка                                   Ларек                 

Подъезд                                   Парадное           (В обиходе - «парадная»)                        

Пончик                                     Пышка                 (И в Ленинграде говорили "пончик»,                                                                                      но обязательно имелось в виду, что с                                                                                    начинкой; у нас дома жарили пончики                                                                                    с вареньем в "латке" (см. ниже)

Половник                                 Поварешка                      

Проездной                               Карточка                           

Прыгалка                                 Скакалка                           

Перо                                        Вставочка             (Устаревшее, это из той поры, когда                                            писали перьями, которые вставлялись                                        в ручку, и которые нужно было макать                                        в чернильницу)

Салки                                       Пятнашки

Сливочный рожок                   Сахарная трубочка  (Здесь вынужден признать правоту

                                                                                  москвичей, нельзя именовать                                                                                                "конус" "трубочкой")

Сотовый, мобильный           Трубка, труба, мобильник

Строение                               Корпус                  Имеется в виду часть адреса                 

Талон                                     Номерок                (В поликлинике)          

Тачка                                      Мотор                    (О такси или, позднее, частнике)        

Телогрейка                            Ватник                

Тротуар                                  Панель               

Утятница                               Латка

Хлеб черный                         Хлеб

Хлеб белый                           Булка

Шаурма                                 Шаверма          (не знаю, как произносят арабы, но в                                                                                    иврите – «шаварма», так что петербургское                                                                          ближе, во всяком случае, к ивритской                                                                                    версии)

Эстакада                              Виадук

Мне мало приходилось общаться с москвичами, но мне раcсказывали, что очень активное неприятие москвичей почему-то встречает наше «поребрик» вместо московского «бордюр».

Я в принципе к большинству этих различий отношусь спокойно. Мне мама-филолог еще в детстве объяснила, что ленинградское произношение и ленинградский лексикон – наиболее близки к литературным нормам русского языка. Так что ко всем прочим, включая москвичей, я с детства относился со снисходительным сочувствием. Ну, не повезло им, что не родились в Ленинграде, говорят как умеют, пускай себе. Но, с другой стороны, существуют и для меня исключения, «неленинградские» особенности речи, которые режут мне ухо. Если говорить о словах, то я не могу слышать «булка хлеба». Не знаю, говорят ли так в Москве, но в принципе слышал такое не раз. Для ленинградца это полный абсурд, поскольку для нас «хлеб» - это исключительно черный, ржаной  хлеб, а белый, пшеничный  хлеб у нас называют «булка».  Про хлеб (черный!) говорили «буханка» (то есть полностью - «буханка хлеба»), если речь шла о «формовом», то есть имеющем форму параллелепипеда  со скругленными сверху углами. А черный хлеб круглой формы (то есть в виде шарового сегмента) называли просто «круглый». 

Все остальное для меня – вполне простительные отклонения от нормы.

А в смысле произношения ухо мне режет московское «скуШно», «конеШно» и т.д.

Прочитал на днях у Михаила Ардова:

«Надобно заметить, что Ахматова знала всего Пушкина наизусть. Я однажды сказал ей:

— А ведь Пушкин скорее москвич, нежели петербуржец. Смотрите, как он рифмует:

Но, говорят, вы нелюдим;

В глуши, в деревне все вам скучно,

А мы… ничем мы не блестим,

Хоть вам и рады простодушно.

— Да, — сказала Ахматова, — но…

И она тут же привела мне пример «петербургской» рифмы, но — увы! — я его не запомнил.

Это, пожалуй, требует некоторых разъяснений. Москвичи произносят «скуШно», «конеШно» и т. д., а петербуржцы говорят так, как эти слова пишутся. По этой причине поэт из Петербурга станет рифмовать — «скуЧно» и, например, «собственноруЧно», но уж никак не «простодуШно».

Но даже «наше все» в этом смысле меня не заставит примириться со «скуШно».

Но больше всего меня выводит из себя московское «дощщь» и и «дожжи» вместо нормального ленинградского «дождь» и «дожди». Одного этого отвратительного для моего ленинградского уха «дощщь» для меня достаточно, чтобы не любить Москву.

И еще. Ничего не имею против "подъезда" (хотя мне это слово кажется каким-то казенным).

Но если бы в Ленинграде были "подъезды", а не парадные, не появилась бы, возможно, одна из моих любимых песен Клячкина - "Грустная песенка о городских влюбленных"

 Говорила Тошенька: 
"Миленький, мне тошненько..." 

— Ну, чем тебя порадую? — 
Что ж, зайдем в парадную.  

(Чем тебя порадую?)     

Запомнились две особенности архангельской речи. Все местные говорили (про время): «Без пять два», «Без десять три». А вопрос «Вы выходите» звучал в Архангельские «Вы встаете?»

Картинки и сценки 

(продолжение)

А где-то лет с пяти в памяти на смену картинкам приходят сценки, сюжеты. И когда начинаешь вспоминать, будто разматываешь клубок, одно воспоминание тянет за собой другое.

Помню, как во двор приходили уличные музыканты. У всех (а приходили разные) был аккордеон. Аккордеонов тогда было много – я потом уже узнал, что солдаты везли из Германии «трофеи», и аккордеоны в этом смысле пользовались популярностью. Когда взрослые притаскивали меня в комиссионный магазин и что-то обсуждали с продавцами, я разглядывал полки, на которых всегда было что-то интересное. И непременно был аккордеон.  А вот репертуар этих музыкантов не помню начисто. Зато помню, как после небольшого концерта из открытых окон (ходили они всегда летом) бросали мелочь, завернутую в бумажки. Если я был дома, то просил мелочь и тоже кидал. А если играл в это время во дворе, то все мы помогали музыкантам собирать эти бумажки с денежкой.

Еще по дворам ходили точильщики. Были точильщики стационарные, которые имели постоянное место – понятно, бойкое. Такой точильщик стоял у того самого гастронома «Пролетарий» на Суворовском, и когда я приходил туда с бабушкой, она разрешала мне остаться на улице. Мне страшно нравилось наблюдать, как крутится точильное колесо, и из под ножа летят искры. И даже скрежещущий звук нравился. Так что даже уходить не хотелось, когда бабушка выходила с покупками.  Но были и бродячие точильщики. Со станком за спиной они заходили во дворы и располагались там, сигнализируя о своем прибытии протяжным «То-о-о-чить ножи-ножницы, бритвы править!». Про ножи и ножницы было понятно, а «бритвы править» было загадочно. Отец и дед брились безопасными лезвиями, и я в ту пору не видел опасную бритву. Увидел, как бреют такой бритвой в парикмахерской позже, до поры не случалось. Помню парикмахерскую на Суворовском рядом с Таврической, меня водили туда стричься. На поручни кресла клали доску, и меня  сажали на эту доску, чтобы был повыше. Это было интересно. Но как-то в этой парикмахерской во время стрижки мне отстригли кусочек уха. Кусочек совсем небольшой, со временем и следа не осталось, но крови было много. Видно, с тех самых пор я и не люблю стричься.  

А еще помню будочки чистильщиков сапог.  На Суворовском и такая будочка была, но вообще по городу тогда их было немало. Чистильщики все были похожи друг на друга. Темнолицые носатые мужчины с усами. Взрослые говорили, что это ассирийцы. Потом уже, когда интернет появился, прочитал про них – и правда, это были ассирийцы-христиане, бежавшие в начале 20 века в Россию из Турции, спасаясь от резни. Тогда я понятно, ничего этого не знал, да и про древнюю Ассирию не знал. Просто «ассирийцы» звучало как-то непонятно-загадочно.  

Помню цыганок. Тоже на Суворовском, только в другую сторону, у сквера на углу 9-ой Советской. Суворовский проспект  составлял основную часть моего тогдашнего мира и был источником основных впечатлений, в более отдаленных местах я бывал от случая к случаю, а на Суворовском, наверно, ежедневно. В обычные дни цыганки продавали красно-малиновых петушков на палочке. Это было невероятно вкусно. Бабушка Женя мне их покупала, а бабушка Эдда (она была врач-педиатр) говорила, что это антисанитария, и ими можно отравиться,  и утаскивала меня прочь. Я ей не верил, поскольку съел их множество с бабушкой Женей, и ничего плохого со мной не случилось. А в праздники – 1 мая и 7 ноября - цыганки продавали там же «раскидаи» - популярные тогда игрушки: шарик на резинке, обтянутый цветной бумагой и фольгой, его можно было кидать в любую сторону, резинка возвращала его обратно в руку. И еще по праздникам продавали воздушные шары, причем надутые гелием (надеюсь, что не водородом, во всяком случае, никогда не слышал, чтобы они загорались). Но так или иначе, они летали. Шары покупали обязательно, кто-то выпускал их, и вся улица, задрав головы, наблюдала, как шарик улетает в небо («Красный шар» Ламориса я посмотрел много лет спустя).

Продавали и обязательные красные флажки. Нашел в интернете картинку, на которой показан весь праздничный набор советского ребенка 7 ноября. Только бумажных цветов у меня, понятно, не было. Да и шуба в Ленинграде в ноябре не требовалась.

Шары приносили домой и я таскался с ними по квартире. Когда приходило время ложиться спать, я отпускал шар, и он поднимался под потолок. А утром шар, уменьшившийся и сморщенный, с остатками газа, обычно лежал на полу, и от этого было очень грустно. И грустно было, когда живую рыбу, плававшую в ванной, уносили на кухню, убивали и чистили. На том же Суворовском был рыбный магазин, в котором во времена моего детства стоял здоровый аквариум, в котором плавали рыбы (наверно, карпы). Продавцу показывали выбранную рыбу, он вылавливал ее сачком, и рыбу несли домой. До дома от магазина было минуты три ходьбы, так что карпов приносили живыми и выпускали в ванну, напустив туда воды.  Там они и плавали, а я смотрел на них. А потом приходило время их зажарить и съесть. Может, я именно с тех пор не люблю рыбу.
Через несколько лет живой рыбы в продаже не стало, и аквариум опустел. Так он и простоял много лет, напоминая о былом ленинградском пищевом изобилии. А потом в магазине был ремонт и аквариум убрали за ненадобностью.  

Картинки и сценки

Читаю «Легендарную Ордынку» Михаила Ардова. Давно не получал такого удовольствия от чтения. Очень рекомендую.

Ардов свою книгу начинает с воспоминаний из раннего детства – ему запомнились какие-то картинки. У меня примерно так же. После пяти лет помню уже какие-то сценки, события. А до пяти – именно картинки, как будто фотовспышка освещает темноту прошлого и отчетливо, столько лет спустя, видишь выхваченную светом картинку.

Наверно, самое раннее воспоминание – как мне купили трехколесный велосипед. Сколько мне было – два, три года? Как покупали, магазин, не помню совершенно. Помню, как идем по двору, кто-то, по-моему, дед, несет велосипед, подходим к парадной – и ощущение полного счастья: у меня велосипед! И потом помню, как еду по коридору квартиры на Таврической на этом велосипеде. Как еду по комнатам – не помню начисто, а в коридоре – прямо вижу. Это именно два или три года, потому что в четыре мне купили двухколесный, и я помню, как на даче в Разливе (что это было в Разливе, мне потом мама рассказывала) учился ездить, как мама держала меня на какой-то пыльной дороге сзади под седло, чтобы не упал. А как ездил, научившись, не помню. 

И в том же Разливе помню себя в песочнице, у меня серый игрушечный грузовик с темно-красными колесами, и я заправляю его горючим – пытаюсь насыпать через соломинку песок в капот. Видно, видел, как заливают воду в радиатор, и думал, что это бензин. 

А годом раньше мы были на даче в Рауту – это название я запомнил с тех пор, наверно, слово очень уж необычное (теперь это Сосново). Лиса утащила у хозяев курицу, и мы с мамой и хозяевами бежим по следу лисы по тропинке в поле, след помечен перьями курицы на тропинке. 

Помню выкрашенную серебряной краской похоронную колесницу на Суворовском, в нее запряжена белая лошадь, это очень красиво. И помню похороны в открытом грузовике почему-то в том же месте на Суворовском. Грузовичок обтянут траурным красно-черным, борта откинуты, и в кузове стоит гроб.  А за грузовичком идет толпа. Много людей. И помню грузовики побольше, в кузове – люди в чем-то сером. Бабушка говорит, что это пленные немцы. Недоумение – эти невзрачные, понурые люди – те самые страшные немцы? 

Помню разрушенное бомбой серое здание на углу Суворовского и Красной Конницы, и как взрослые говорят, что немцы целились в военный госпиталь, который расположен напротив. А больше развалин не помню. Вроде бы должны были бомбить Смольный, но не было больше разрушенных домов  поблизости, да и пустырей на месте разобранных  не было, как я осознал уже потом. В других районах таких пустырей было немало. Я уже став гораздо старше осознал, что означают следы несуществующего дома, сохранившиеся на стене-брандмауэре уцелевшего – как будто тень. В Хиросиме остались тени людей, а в Ленинграде - домов. 

Помню, как играю на ступенях, ведущих в Греческую церковь на Лиговке, церковь полуразрушена, бабушка говорит, что в нее попала бомба. Потом ее снесут, и о ней напишет Бродский. 

Помню, как по булыжной тогда Таврической едет лошадь, запряженная в телегу, и колеса грохочут на камнях (шин, наверно, не было), и помню лошадь с телегой у молочного магазина на углу Суворовского и Заячьего переулка, помню, как стоим с бабушкой в длинной и скучной очереди за яйцами в дворе «Гастронома» на Суворовском, который почему-то все называли еще с довоенных времен «Пролетарий». Я понимаю, бабушка объяснила, что яйца дадут и на меня, и горжусь этим, но стоять очень скучно, а во дворе плохо пахнет. 

Помню, как гуляем в Таврическом саду, тогда там на пруду была лодочная станция, и мы с бабушкой едем в лодке по каналам сада, бабушка гребет. Прикинул сейчас, ей тогда нет шестидесяти… И помню прабабушку, маму бабушки Жени. Я в «кабинете» прыгаю на синем пружинном диване , входит маленькая старушка в черном платье и черном платке, что-то говорит мне, а мне объясняют, что это прабабушка. 

Помню, как по радио зачитывают репертуар театров, и часто повторяют название «Вас вызывает Таймыр». Что еще там было – не помню, а это запомнил – из-за непонятного и загадочного слова «Таймыр», который кого-то вызывает. Сейчас посмотрел – поставили эту пьесу в Ленинграде в 1948, стало быть, мне три или четыре года. И только через много лет я узнаю, что написал эту пьесу Галич.

И какие-то еще смутные картинки, что-то такое видится, но не понять что – будто на недодержанном фотоснимке. И не у кого спросить, что это могло быть.

P.S. Перечитывал текст, дошел до упоминания «парадной» и вспомнил замечательный анекдот, который прочитал на днях. Ленинградцы и москвичи поймут, остальным могу рекомендовать «Московско-петербургский словарь» - есть такой, я в давние уже времена офлайн-словарей обнаружил  его на диске с кучей разных словарей ABBYY Lingvo.

Ипполит (из «Иронии судьбы») изобличает Лукашина:

«Предположим, ключ подошел, адрес совпал, мебель та же самая, но вы не могли не заметить, что входите не в подъезд, а в парадную!»

Море выносит на берег огромные количества желтоватой пены. Никогда такого не было.

Такое ощущение, что где-то недалеко от берега произошла катастрофа с танкером, и в море вылилось огромное количество темного пива. Судя по плотности и устойчивости пены, пиво качественное. Может, даже «Гиннес». Но власти почему-то скрывают этот факт от народа. СМИ молчат.

Хотел проверить – попробовать, нет ли у морской воды пивного привкуса. Но не решился. У нас совсем недалеко хайфский порт, и оттуда какая только гадость в воду не попадает. Так что гипотезу проверить не удалось.

А в связи с этим вспомнил давнюю, 80-х годов, историю, которую рассказывал мне отец. Он заведовал кардиологическим отделением железнодорожной больницы. Как-то старшая медсестра разбила в коридоре здоровую бутыль со спиртом. Больные-сердечники, учуяв запах, бросились в столовую, где в течение дня хлеб стоял на столах. Расхватали хлеб и бросились вымакивать хлебом спиртовую лужу и потреблять разом и выпивку и закуску. Куски в столовой были как большие, во всю буханку, так и маленькие, половинные. И за большие куски больные чуть не дрались – большой кусок же больше впитать может. Раздосадованная потерей старшая сестра орала, что отправит всех на освидетельствование и выкинет из больницы за пьянку. Никто не испугался и не отступил, спирт вымокали досуха.

Отец был хороший врач и при этом мизантроп. Это, по-моему, обычное сочетание.

Но, будучи невысокого мнения о людях в целом, отец особенно не любил своих пациентов. За то, что те пускали насмарку всю его работу, не желая вести себя так, как следовало бы себя вести людям с больным сердцем. Пациенты в массе своей твердо были уверены, что болезнь можно вылечить, «поставив укол». Именно укол; если лечение ограничивалось приемом таблеток, то больные были уверены, что им недодают, экономят на них. А, вылечившись от болезни посредством уколов, можно вести прежний образ жизни, то есть пить, курить, не заниматься спортом, короче, плевать на правила ЗОЖ (хотя в ту пору такой аббревиатуры еще и не было). И все советы врачей по этому поводу воспринимали как признание врачами своей неспособности справиться с болезнью (в частности, из-за нежелания тратить на простых работяг хорошие (то есть дорогие) лекарства, которые оставляют для начальников). Так что нередко пациенты попадали в результате в отделение повторно, иногда отправляясь оттуда потом уже не домой, а в морг. Отец злился ужасно, но поделать ничего не мог.  

Написал на днях о том, как заподозрил самого себя в заимствовании у Евгения Винокурова – и вспомнил песню Высоцкого на эту тему: «Муза». (https://www.youtube.com/watch?v=GBy5dI0emYIВ)

В песне, правда, идет речь о прямом заимствовании.

Вот две строки — я гений, прочь сомненья,

Даёшь восторги, лавры и цветы!

Вот две строки:

"Я помню это чудное мгновенье,

Когда передо мной явилась ты"!

А я всего лишь заподозрил себя в "перепеве" темы, да и то необоснованно. 

Перед исполнением песни Высоцкий рассказывает байку о поэте Василии Журавлеве, который напечатал под своим именем в журнале «Октябрь» стихотворение Ахматовой, а когда его спросили, как  это получилось, ответил «Даже и не знаю, они сами как-то просочились». А потом добавил: «Ну, подумаешь, какое дело, пускай она моих хоть два возьмет» (Ахматова в то время была жива). Эту песню и эту историю я услышал давно, на пленке с записью с концерта. Мы тогда решили, что это просто выдуманная Высоцким байка, слишком уж невероятная история, да и про поэта Василия Журавлева никто из нас не слышал. Но некоторое время спустя мы узнали, что это правда, что поэт такой существует, и что по  этому поводу была разоблачительная статья в «Известиях», где потом было опубликовано и письмо Журавлева с объяснением. Журавлев объяснял случившееся тем, что когда-то переписал в записную книжку понравившееся ему стихотворение Ахматовой, а много лет спустя, перебирая старые записные книжки, наткнулся на него, за давностью лет запамятовал эту историю  и принял его за свое, позабытое и опубликовал. Я тогда этому объяснению не поверил. Конечно, можно забыть свое стихотворение, но, не могу представить, что автор не вспомнит его, перечитавши, даже через много лет. Но, с другой стороны, трудно представить себе, чтобы человек совершил подобную глупость сознательно. И вот только сейчас, вспомнив эту историю, я порылся в интернете и нашел очень правдоподобное объяснение, которое дал этой дикой ситуации Михаил Ардов: «Журавлев вел поэтический семинар в Литературном институте, там он покупал у студентов стихи, а потом публиковал их под своим именем. А поскольку он платил молодым поэтам очень мало, то один из них решился отомстить ему — продал ахматовское стихотворение как свое собственное. И Журавлев, ничтоже сумняшеся, его напечатал».

Рад, что написал этот текст, поскольку в итоге обнаружил очень интересные, на мой взгляд, мемуары Михаила Ардова «Легендарная Ордынка», «Вокруг Ордынки» и «Возвращение на Ордынку». Скачал, буду читать.

Пока что просмотрел только «Возвращение на Ордынку», благо там всего 29 страниц. Наткнулся там на совершенно потрясшее меня место:

«Как-то я прочел вслух понравившиеся мне строки из стихотворения Н. Гумилева «Падуанский собор»:

В глухой таверне старого квартала

Сесть на террасе и спросить вина,

Там от воды приморского канала

Совсем зеленой кажется стена.

— Это я ему показала, — проговорила Ахматова, вспомнив их совместную итальянскую поездку».

И я вспомнил почему-то, как были мы в поездке с группой в Париже. Наша дама-гид, которая явно очень любила Париж, и во многом благодаря ей, полюбили его и мы. Дама повела нас в Люксембургский сад. В квартале от него она показала нам дом и окна и сказала: «Здесь жили Ахматова и Модильяни». И рассказала, как они приходили в Люксембургский сад и ходили по дорожкам. Стулья там тогда были платные, и у них не было денег, чтобы взять их. И вот мы вошли в сад, и увидели эти дорожки, и стулья (говорят, такие же)...

 Тот самый дом

Стулья в Люксембургском саду

Возникло какое-то странное чувство причастности… Такое чувство было у меня до того только раз – когда бродил по Михайловскому в 1971. Было лето, но туристов на рассвете еще не было. И был утренний туман над Соротью... Кстати, останавливались в деревне неподалеку; много лет спустя, читая «Заповедник», я сообразил, что это та самая деревня, в которой несколько лет спустя жил Довлатов.  Правда, у нас была хозяйка, а не хозяин.   

Я писал уже, что люблю фильмы о путешествиях во времени.

А сегодня хочу вспомнить три любимых эпизода из этих фильмов.

Первый – из «Назад в прошлое».

Фильм этот (точнее – фильмы) видели, наверно, все. Но, может быть, не все обратили внимание на одну деталь.

Марти по ходу дела попадает в 1955 год и оказывается на школьном вечере. Он исполняет там со сцены песню. В 55 году все присутствующие натурально в шоке от музыки и манеры исполнения. По ходу дела один из музыкантов оркестра, вступающего на вечере, бежит к телефону, набирает номер и кричит: «Чак, это твой кузен, Марвин Берри, ты ищешь новый звук – послушай это!». И великий Чак Берри, «отец рок-н-ролла» слушает через телефонную трубку песню Jhonny B. Goode, которую напишет  в этом самом 1955. Наверно, песня по тому времени и правда была чересчур революционной. Во всяком случае, пластинка с этой песней вышла только в 1958. Получается по фильму, что Чак Берри эту песню украл. Правда, непонятно у кого, поскольку Марти-то слышал эту песню именно в его исполнении. Самая, по-моему, изящная временная петля из тех, что я видел в фильмах. Надо добавить, что уж движение на сцене – с потрясающей «утиной походкой» Чак Берри в любом случае придумал сам, Фокс в фильме лишь в меру своих возможностей воспроизводит и утрирует движения Берри.

https://www.youtube.com/watch?v=Nbq4GTwGRQ8 (Jhonny B. Goode, Чак Берри)

https://www.youtube.com/watch?v=EUJdPcbaAB4 (Jhonny B. Goode, Майкл Джей Фокс).

Второй эпизод – из «Малыша». К Расти, 40-летнему герою Брюса Уиллиса, приходит он же, Расти, только 8-летний. После того, как оба Расти разобрались в ситуации и как-то свыклись с ней, Малыш начинает искать собаку, о которой он мечтал с детства. Выясняется, что собаки у 40-летнего Расти нет. Малыш спрашивает про работу (Расти занимается бессмысленным консультированием по имиджу, денег полно, а счастья нет), у него нет семьи… И малыш горесто восклицает? «У меня не будет собаки, у меня не будет семьи, я не стану пилотом. Я вырасту неудачником!».

Заканчивается, правда, все хорошо. 40-летний Расти помогает 8-летнему решить детские проблемы, сам решает свои, и в финале они видят третьего, 70-летнего Расти – за штурвалом самолета, на котором он летит с семьей и собакой (которую и зовут так, как хотел маленький Расти).

И третий эпизод – из моего любимого «Дня сурка». Фил (Билл Мюррей) попадает во временную петлю длиной в сутки. Каждое утро он просыпается в один и тот же день, который повторяется бесконечно. И он помнит все эти дни – в отличие от окружающих его людей, которые каждый раз переживают этот день заново. Герой проходит разные стадии – недоумения, отчаяния, гнева, злобы, и, бог знает, через сколько дней приходит к мудрости и начинает делать окружающим добро. О котором они не вспоминают с наступлением нового цикла. И вдруг в финале все меняется – нарушается логика, которую придумали сами авторы. Наступает день, когда чудесным образом оказывается, что все жители городка знают и любят Фила, который сделал что-то хорошее для каждого из них. Финал исключительно трогательный, сколько раз смотрел фильм – каждый раз искренне радуюсь…

Взрыв в Бейруте – это тяжелая катастрофа. Но очень раздражают журналисты разных изданий, которые дружно сравнивают эту ситуацию с Хиросимой. Благо как раз и полукруглая годовщина бомбардировки Хиросимы подошла. Масштабы, слава богу, несопоставимы. В Бейруте на сегодня около 150 погибших, возможно, после поисковых работ будут обнаружено еще какое-то число жертв. А в Хиросиме только непосредственно при взрыве погибло 70-80 тысяч человек. Готовность людей (отнюдь не только журналистов) поминать всуе катастрофы вселенского масштаба в связи с несравненно менее значительными событиями (повторю, слава богу, что гораздо менее) меня, я бы сказал, возмущает. Что-то в этом кощунственное есть, на мой взгляд, в этих политических спекуляциях  (первым, по-моему, Хиросиму упомянул мэр Бейрута, а потом уже покатилось) или попытках получше продать сообщение о трагедии в СМИ. Это касается не только нынешнего взрыва в Бейруте. Точно так же реагирую, когда, характеризуя нынешнюю ситуацию в России, говорят про повторение 37 года. По-моему, так могут говорить те, кто плохо представляет себе, что такое 37 год. Или те, кто рассчитывает на неосведомленность своих слушателей (по опросам сегодня в России 20% просто ничего не знают о сталинских репрессиях. В моей семье трое были расстреляны, для меня нынешний российский режим, как бы я к нему ни относился,  несопоставим по злодействам со сталинским. И так же реагирую, когда «палестинцы» кричат о новом Холокосте для арабов, после гибели пары боевиков при ударе Израиля по Газе в ответ на десятки ракет выпущенных по Израилю из Газы.  

P.S. Однако взрыв в Бейруте – это, безусловно, очень серьезно, ведь помимо 150 (пока что) убитых и 5.000 раненых многие тысячи людей (говорят даже о сотнях тысяч) лишились жилья, говорят и об угрозе голода – продовольственные запасы погибли при взрыве, а порт разрушен. И все это на фоне коронавирусной эпидемии, когда больницы и так перегружены. А ведь есть и экологические последствия взрыва 2000 тонн селитры, эти последствия еще только предстоит оценить. Во всяком случае, у нас по радио рекомендовали жителям севера страны не купаться в море из-за возможной повышенной концентрации в морской воде всякой «химии». Думаю, что это перестраховка, но в море сегодня мы все-таки не полезли…

Но все равно – не Хиросима.