Город витрины швырял в глаза.

Где-то сзади остался вокзал.

Но цвета светофора – куском спектра.

Как долго тянутся три километра…

Улица зноем сочится пыльным.

Усталыми псами – автомобили.

Но вот остановка, бегу, поворот,

Асфальт мостовая под ноги льет,

Дом, подворотня, двери, пролет,

Лестница эхом в лицо мое бьет,

Ключ в замке повернулся, скрипнув.

Комната. Пусто…

Это стихотворение я написал в мае 1963 года, на первом курсе. Начал я его писать на лекции по истории КПСС, но потом долго еще с ним возился.

В смысле сюжета это стихотворение – описание реальных ощущений, которые я пережил в августе 62 года.

Хотя на самом деле «не так это было, совсем не так», (как сказал, согласно байке, а может, и взаправду, Сталин после просмотра очередного фильма об Октябрьской революции.)

А если говорить о форме, то, по-моему, вполне очевидно, что в ту пору я находился под впечатлением «Баллады о синем пакете» Тихонова (все построение стихотворения и попытки звукописи) и раннего Маяковского.

 В частности, строчки

 «Улица зноем сочится пыльным.

Усталыми псами – автомобили» -

 явное ученическое подражание Маяковскому.

 Но при этом строчка «Улица зноем сочится пыльным» не подражательная выдумка, она построена на совершенно четком зрительном образе. Правда, не из того места и не из того времени. Увидеть подразумеваемое из окна автобуса невозможно, да и с высоты взрослого роста – тоже.

 Это воспоминание из совсем раннего детства, когда глаза были совсем недалеко от тротуара.

 Это раннее мое детство прошло на Таврической улице (потом был перерыв на Архангельск на несколько лет, а потом снова Таврическая – до 18).

 В совсем ранних моих воспоминаниях на Таврической была булыжная мостовая, машины по ней не ездили, иногда с грохотом проезжала телега (колеса были деревянные с металлическими ободами, без шин, так что на камнях мостовой грохотали на всю улицу, и в квартире было слышно с улицы, если окна были открыты). Телеги в ту пору не были редкостью. Помню, как разгружали продукты с телег у молочного магазина (на углу Заячьего переулка и Суворовского) и овощного (чуть дальше по Суворовскому). А еще помню похоронные колесницы, запряженные белыми лошадьми и выкрашенные в серебряный цвет. Хотя больше запомнились похоронные процессии, которые двигались по мостовой вслед за грузовиком, на котором стоял открытый гроб с покойником. Борта кузова был обтянут красной материей с черной траурной канвой. Так, видимо, хоронили каких-то начальников. Видимо, если начальник был достаточно большой, то за машиной шел духовой оркестр, который играл траурный марш, а уж потом провожающие. Люди на тротуарах останавливались, глазели. Некоторые женщины постарше крестились.

И были в моем детстве дворники в каждом доме. Жили они в каких-то конурках служебной жилплощади – помню во дворе табличку «дворницкая». Дворники должны были запирать на ночь ворота, чтобы нельзя было проникнуть во двор. Для припозднившихся жильцов у входа в подворотнями была кнопка звонка с надписью «Звонок к дворнику», жильцы звонили, дворник (хотя в ту пору на самом деле это были дворничихи, мужчин-дворников после войны, по-моему, и не было, во всяком случае, я не видел) вставал в своей каморке и шел отпирать ворота. За беспокойство ему (ей) полагалось от позднего гуляки какое-то вознаграждение – так я слышал. К тому времени, как я вырос настолько, что стал приходить домой поздно, ворота уже не запирались, да дворник был один на несколько домов, так что на практике я это дело не проверял.

 Это я все к чему – в обязанности дворников входил также полив улицы перед домом на «своей территории» в летнее время, когда не было дождей. Большие улицы поливали синие поливальные машины (которые отрабатывали свое и в дождь), а на Таврическую такие машины не заезжали, дворники справлялись. Для этой цели перед фасадом имелся кран, к которому подключался шланг при поливе. Мы, помню, бегали вокруг дворника и старались попасть под струю, если взрослые теряли бдительность. В остальное время из крана, естественно, капала вода. Когда политый тротуар высыхал, эти редкие капли были видны на тротуаре. Летом в жару в городе всегда было пыльно (воротник белой рубашки к вечеру летом в Ленинграде становился грязным, сколько ни мой шею), и мне с высоты моего малого тогдашнего роста видно было, что капли эти, стекая по тротуару, покрывались снаружи пленкой пыли, в которой иногда, если солнце падало под нужным углом, вспыхивала радуга. И вот эта картинка, эти покрытые пылью капли, почему-то врезалась в память и вылезла оттуда годы спустя, когда я писал свое стихотворение.   

Давно собирался записать все, что знаю и помню о своем деде – Евгении Цукерштейне. Знаю, к сожалению, немного, а спросить не у кого. Поэтому запишу хотя бы то немногое, что знаю. Хотя и читать почти что некому…

Мой дедушка, Евгений-Соломон (именно так было у него в советском паспорте) Израилевич Цукерштейн родилcя 25 мая 1885 года. Вообще-то его фамилия была Цукерштейн, но, когда они с моей бабушкой, Эддой Абрамовной Горницкой, поженились в 1921, каждый добавил к своей изначальной фамилии фамилию другого. Хотя дед всегда по-прежнему подписывался "Цукерштейн", а бабушка – Горницкая. О ней есть достаточно подробная статья в Википедии.

Родился дед в Варшаве, в семье бухгалтера. В 15 лет дед вступил в "Бунд". Видимо, его родителям это очень уж сильно не понравилось. Настолько, что дед ушел из дома и заканчивал гимназию, живя самостоятельно. Зарабатывал, давая уроки.

Семья была большая. Двух сестер деда я помню, младшая, Женя, дожила до глубокой старости и умерла несколько лет назад. Ей повезло, когда ее мужа (он был армянин, занимал крупный пост в Закавказье и, естественно, был расстрелян) арестовали, какой-то следователь-чекист вызвал ее на допрос и дал понять, что ей нужно немедленно уехать, иначе и ее арестуют. Она тут же и уехала, естественно, во всесоюзный розыск ее никто объявлять не стал. Брат деда был адвокат, жил в советское время в Москве, его расстреляли. Еще одна сестра и какие-то другие родственники оказались во Львове, и немцы их всех расстреляли. Мне запомнилось, что, когда я был еще маленький, к нам приезжал муж сестры деда; он воевал, а после войны приехал во Львов и разузнал о судьбе семьи. Рассказ его я практически не помню, мне было лет пять, но сама история мне запомнилась, потому что я тогда в первый раз в жизни видел, как плачет взрослый мужчина.

Через несколько лет революционной деятельности у него возникли какие-то неприятности с полицией; подробностей я не знаю, но, возможно, это было связано с революцией 1905 года. В результате дед уехал из России и поселился в Швейцарии. Там он, судя по запомнившимся мне скупым рассказам, общался с эмигрантами-революционерами, в том числе с Лениным. К Ленину он в итоге относился очень уважительно, и меня назвали по его настоянию именно в честь Ленина… Но дед не только сидел в кафе с революционерами. В Швейцарии он пошел учиться и стал врачом. Я видел письмо, отправленное из университета (по-моему, цюрихского), адресованное "герру Цукерштейну", в котором ему сообщалось, что ему надлежит явиться на экзамен в такой-то день и час. Дед получил диплом врача и начал работать. Но тут произошла Февральская революция, и дед вернулся в Россию. Возвращался он в известном "пломбированном вагоне". Реально-то это был не вагон, а два поезда, в одном из которых, вместе с другими "бундовцами" вернулся мой дед с двумя сыновьями от первого брака. Он значится в бундовском списке пассажиров под номером "31" – "ЦУКЕРШТЕЙН, Соломон Срулев" (так, стало быть, было в царском паспорте) с 2-мя детьми". В перестроечную пору список пассажиров был опубликован, и теперь наша фамилия фигурирует на всех российских националистических и фашистских сайтах в списке тех, кто "разваливал Россию".

Приехав в Россию, дед в том же 1917 вступил в РСДРП, но в политической деятельности не участвовал, а работал по специальности. Какое-то время руководил Губздравотделом (по-моему, в Нижнем Новгороде), потом работал деканом медицинского факультета 2-го Московского университета; стал первым ректором 2-го Московского медицинского института (1930—1931). Где-то в промежутке был главным врачом правительственного санатория в Кисловодске. Рассказывал, что среди отдыхавших там был Троцкий. Дед говорил, что Троцкий был исключительно вежлив с персоналом и всегда извинялся, если опаздывал на процедуру. Помню еще слова деда о Луначарском, с которым он был знаком. Дед восхищался его эрудицией, сказал, что Луначарский мог симпровизировать лекцию на любую заданную тему, связанную с культурой. Потом, подумав, прибавил «Особенно если перед ним бочонок пива поставить». В 21 году дед женился на моей бабушке, и в 1927 их вместе отправили на стажировку в Германию – для повышения квалификации – вскоре после этого дед и стал ректором. А в 21 году его перевели в Ленинград, где он стал заведовать кафедрой терапии в Государственном Институте дальнейшего усовершенствования врачей. Институт находился на Кирочной (Салтыкова-Щедрина в советское время, но дома у нас всегда называли ее Кирочной), квартиру ему дали в 5 минутах ходьбы от института – на Таврической улицы. В этой квартире прошло и мое детство и юность.

Знаю, что дед был прекрасным диагностом и серьезным ученым. У него были важные работы по сахарному диабету и ревматизму.

Дед успешно работал до 38 года, когда его арестовали. Знаю, что бабушка написала письмо в его защиту и обращалась к коллегам деда с просьбой подписать его. И были люди, которые подписали. Для этого в ту пору требовалось огромное мужество, жалко, что не знаю фамилии этих людей, но восхищаюсь их героизмом и порядочностью. Дед мало рассказывал об этом периоде. Помню только один рассказ. Следователь выбил из него признание, что он был завербован гестапо во время стажировки в Германии. А на следующем допросе деда за это признание избил – видно, коллеги пограмотнее объяснили ему, что в 27 году, когда дед ездил в Германию, никакого гестапо не было.

В итоге деду несказанно повезло по тем временам. Не думаю, что сыграло роль письмо. Просто, видимо, арестовали деда еще при Ежове, но дело затянулось; думаю, под такую фигуру, как дед, готовили дело о крупной организации; дед упоминал, что его обвиняли в подготовке покушния на руководство города. В итоге суд проходил уже в период бериевской «оттепели», и подсудимые не были осуждены. Одного даже оправдали и освободили прямо в зале суда; отец рассказывал, что тот упал в обморок… А деда не осудили, но и не оправдали. Как я понимаю, дело направили на доследование, и дед в итоге продолжал сидеть вплоть до войны. Когда немцы подходили к Ленинграду, его эвакуировали с другими заключенными, и уже в эвакуации, в Красноярске, по-моему, освободили, полностью реабилитировав (его восстановили в партии), и он вернулся к работе. В 1944, после возвращения из эвакуации, он вновь стал заведовать кафедрой в ГИДУВе. До 1952 года.

Тут я уже хочу вставить кусок своих личных воспоминаний.

 Я пошел в школу в 52 году. Родители мои в то время жили в Архангельске – отец был военно-морским врачом, и его после адъюнктуры отправили служить в архангельский госпиталь. До школы я жил с родителями, прекрасно проводя время один, пока они были на работе. Но когда пришло время идти в школу, меня все-таки отправили в Ленинград, чтобы было кому присмотреть за началом моей учебы. Бабушка с маминой стороны была тогда уже на пенсии. Другая бабушка и дед – со стороны отца - еще вовсю работали. В школе мне как-то сразу сильно не понравилось, я скучал по родителям. И вдруг, когда подошли зимние каникулы, бабушка и дедушка собрались чуть ли не в одночасье, и мы совершенно неожиданно полетели в Архангельск, к родителям. Я был, конечно, совершенно счастлив, но когда прилетели, все пошло не так. Взрослые все время вели какие-то бесконечные взрослые разговоры, им было не до меня. Я при этом присутствовал, взрослые всегда думают, что дети еще слишком маленькие и все равно ничего не понимают. Я и правда далеко не все понимал, о чем они тогда говорили. Но все же видел, что они из-за чего-то очень боятся. И понимал, что боятся они советской власти. Я сейчас не помню, конечно, в каких терминах я мыслил, но понимал, что мои родные боятся нашего родного государства. И думал: "Что же это получается, что они плохие, раз боятся нашего государства?" Было мне страшно и непонятно.

Потом это все забылось, но уже в сознательном возрасте как-то всплыло в памяти, и я вдруг понял, что все это происходило во время "дела врачей". У деда были все основания бояться, а отсутствие по месту жительства в период наиболее активных посадок иногда могло спасти.

Но деду в итоге в тот раз повезло. Его не арестовали, а только уволили, да и то без скандала, вполне гуманно. В ГИДУВе,  где он работал, устроили реорганизацию, в ходе которой всех формально увольняли и тут же автоматически снова оформляли на работу. Всех и оформили автоматически, кроме евреев. В принципе, это вполне могло предшествовать аресту, но тут вождь умер, и дело прикрыли.

Я хорошо запомнил, как сообщили о болезни Сталина. Я тогда сильно болел чем-то, и мне делали уколы. Саму процедуру я переносил вполне стойко, но в процессе приготовлений поднимал постыдный крик. Но когда сообщили о болезни Сталина, я себе этого не позволил. Подумал, что стыдно из-за каких-то уколов поднимать шум, когда Сталин в таком состоянии.

Я вот все думаю, откуда у меня это взялось. Дома меня вряд ли воспитывали в любви к вождю. В детский сад я не ходил. Телевидение в Ленинграде тогда только начиналось, передач было совсем мало. Газеты в ту пору тоже, надо полагать, не читал. Наверно, радио слушал. И книжки какие-то попадались, видимо. И этого оказалось достаточно. Глядишь, проживи Сталин еще несколько лет, и вырос бы из меня, прости господи, какой-нибудь Павлик Морозов.  

Короче, дед остался без работы. После смерти Сталина дело закрыли, угроза ареста исчезла, но кафедра-то уже была занята, и нового зведующего, естественно, никто не стал увольнять, чтобы очистить место деду. И в других медвузах свободных кафедр не было.

Деду было тогда 68 лет, но он был бодр и энергичен и хотел работать. Поскольку в Ленинграде работы не нашлось, он уехал в Караганду – заведовать кафедрой в тамошнем мединституте. Полагаю, профессоров из Ленинграда, учившихся к тому же в Швейцарии, там не видели до того, и деда там встретили с почестями. Пока ему не дали квартиру, жил он, как я понимаю, в правительственной резиденции. Во всяком случае, он рассказывал, что играл в шахматы с Брежневым, когда тот приезжал в Караганду (Брежнев был тогда вторым секретарем ЦК Казахстана). Кстати, Брежнев ему очень понравился – в отличие от ленинградских секретарей обкома (которых он, вероятно, лечил, пока работал в Ленинграде).

Так он и работал в Караганде. В отпуск приезжал в Ленинград, и они с бабушкой ехали отдыхать в Кисловодск, который очень любили, в санаторий имени Орджоникидзе. Там работала дедушкина сестра Женя.

А в 1962 году он приехал, не дождавшись начала каникул, тяжело больной, и умер 22 июня. Похоронили его на Серафимовском кладбище, там же похоронили через 10 лет, в 1972, бабушку Эдду… В Ленинграде из нашей семьи (по отцовской линии) сегодня не осталось никого.

А фотография деда висит (во всяком случае висела в 2005 году) в ГИДУВе на кафедре терапии в ряду других заведующих прежних времен.

Добавлю несколько чисто личных «зарисовок».

У деда, сколько я его помню, всегда были густые абсолютно белые кудри. Мне очень хотелось смолоду поседеть, как он, и я надеялся, поскольку отец тоже начал седеть рано. Но ничего не получилось, седеть начал в ту пору, когда ничего оригинального в этом уже не было,скорее огорчало,  да и белых кудрей не получилось. Получился какой-то диккенсовский цвет перца с солью.

Дед в пять лет научил меня играть в шахматы. Сперва давал мне в фору ферзя, потом ладью, потом – слона, а потом мы стали играть на равных. К концу его жизни я его стабильно обыгрывал. Дед был азартный и огорчался из-за проигрышей ужасно. С годами я понял, что надо было проигрывать ему хоть иногда, но подростки жестоки, и тогда мне это в голову не приходило. А когда стал, видимо, подобрее, давно  было уже поздно.

А еще дед меня к пяти годам научил считать – сложение, вычитание и таблица умножение. И как-то, решив поучить меня житейской мудрости, сказал мне, пятилетнему, что самое хорошее, когда жена младше мужа на 20 лет. Сказано это было при бабушке, которая была  моложе деда на 7 лет…  Я эту историю знаю уже по рассказам мамы, сам забыл. Так вот, услышав это, я, по словам мамы, призадумался (видно, считал в уме), а потом с ужасом сказал: «Так это мне еще 15 лет ждать, когда она только родится?!»

У деда часто бывала бессонница. Лежать ему, видно, было скучно, и он начинал петь. Пел до тех пор, пока не просыпалась бабушка. И тогда они начинали ругаться.

Кстати, ругались они част, причем не на идиш, как все евреи их поколения, а по-польски. Может быть, их семьи были настолько ассимилированы, что идиш у него дома был не в ходу. Не знаю, тогда не спрашивал, а теперь не у кого.

Когда мне исполнилось 16, я получил паспорт. В СССР в паспорте указывалась национальность. Советские законы в этом смысле были либеральнее израильских, и я в моем случае имел право выбирать. В законе говорилось, что предпочтительно выбирать национальность матери, но выбор допускался. По-моему, это единственное, что люди в СССР могли реально свободно выбирать. Я записался евреем. Решал сам, взрослые на меня никак не влияли. Полагаю, что родители представляли себе, каков будет мой выбор, но не вмешивались. А дед, когда узнал о моем выборе, сказал «Ты дурак». Потом подумал и добавил: «Хотя из осажденной крепости не бегут».

16.01.20

Моя внучка проходит в школе «Гамлета». Мы разговаривали по этому поводу с дочкой. Обсудили скверное преподавание литературы в Канаде, а потом перешли к обсуждению собственно «Гамлета» - о чем это и кто как ее ставил и играл в ней. И возник у меня в связи с этим некоторый поток сознания, который я попытаюсь закрепить на бумаге.

В связи с «Гамлетом» я вспомнил актера Владимира Рецептера. Теперь надо объяснить, кто такой Рецептер, поскольку он не стал знаменитостью.

Рецептер приехал в Ленинград, в БДТ, из Ташкента в 1962 году (это не память у меня такая хорошая, это я в Википедию заглянул). По поводу его приезда было много разговоров среди ленинградской интеллигенции, были большие ожидания. Говорили, что он еще студентом в 20 лет блестяще сыграл Гамлета в Ташкентском  Русском театре, побив тем самым рекорд Казакова, который Гамлета сыграл в 22 (правда, я сейчас проверил по Вики – на самом деле рекорда не было, Рецептеру было 24, но зато он сыграл тогда же еще и Раскольникова). Короче, ожидания были большие.  Но в итоге как-то не сложилось.  То есть, если заглянуть опять же в Вики, то там и Чацкий, и Тузенбах. Только не видно из Вики, что был Рецептер лишь дублером Юрского. «Три сестры» я вообще не видел, а «Горе от ума» виденл дважды, но только с Юрским, поэтомe для меня полная загадка, как мог Рецептер  заменить Юрского – совершенно разные типы актеров, пытаюсь, вспоминая увиденное, отыскать что-то общее, и не могу. А остальные роли были малозначительные. В кино тоже не сложилось, одна главная роль в прошедшем стороной фильме «Лебедев против Лебедева», а остальное так, по мелочам.

Из БДТ Рецептер в конце концов ушел, я знал, что он работает в каком-то подвальном театрике при музее Достоевского, потом работал и работает вроде до сих пор в Пушкинском театральном центре, поставил там множество спектаклей, в том числе «Горе от ума» и «Гамлета», написал много книг – стихи, воспоминания, книги о театре и литературе. Но никогда не встречал его имя в прессе, тем более не слышал о нем по телевизору. Вряд ли много найдется сегодня людей, которые знают, кто такой Владимир Рецептер. Хотя есть у него звание Народного артиста, и орден есть, я нашел фотографию, где Путин вручает ему орден. И в Википедии довольно большая статья о нем. Но всего две ссылки на публикации…  

А актер был прекрасный. Я почему вспомнил – я видел его моноспектакль «Гамлет», он не читал пьесу, он ее играл – один за всех. И играл замечательно. Я навсегда запомнил его «Быть или не быть». У других Гамлетов – не отложилось, а здесь – помню. Гамлет Рецептера бродит по сцене и машинально, механически, повторяет прицепившуюся откуда-то фразу: «Быть или не быть, быть или не быть, быть или не быть…», даже не сознавая этого. И вдруг – слышит эту фразу, осознает ее смысл – и продолжает ее «Вот в чем вопрос». И тут уже включается мысль, и начинается ее развитие, вначале неуверенное, потом мысль – и речь - ускоряются, и все больше возбуждение… Наверно, я никогда не видел такое актерское отображение работы мысли.

А ведь нечто подобное произошло со мной в жизни. В студенческие годы очень я любил песню Down by the Riverside  в исполнении Армстронга.  Часто слушал ее. Там рефрен идет этот самый Down by the Riverside, многократно повторяемый. И как-то привязалась ко мне эта мелодия, и эта фраза, и я, как Гамлет Рецептора, машинально ее повторял – и вдруг откуда-то непонятным образом вылезла тема стихотворения, навеянная этой строкой, наверно, представил себе реку, вдоль которой иду, сейчас уже не помню. В этой теме забавно переплелись мои тогдашние переживания и содержание лекций по электродинамике, которую нам тогда читали. Я тогда единым духом, как под диктовку, написал это стихотворение, потом вроде правил чего-то, но незначительно. Стихотворение, конечно, плохое, но состояние мое тогдашнее как-то передает.     

Вниз по реке

И вновь та река преграждает мне путь,

И это так же неотвратимо,

Как звон будильника по утрам.

Река вдоль которой шел по течению – годами.

Down by the river side…

Река вдоль которой шел,

Река вдоль которой…

вдоль… вдоль…

Шел без усилий, как заряд вдоль силовых линий…

А сегодня она преграждает мне путь.

Теория возмущения, механизм которого

Я не знаю, да и кто знает.

Я знаю одно – река преграждает мне путь.

Повернуть? Да. Повернуть? Да! Повернуть? Нет…

И снова, снова я вхожу в эту реку.

Вода до колен, до пояса, до горла, сейчас скроет.

Но что это – как там сказано у древних?

                                                           Весна 1966

А еще говорят, что из песни слов не выкинешь.
Еще как, оказывается, выкинешь!

Прочитал это вчера – и заразмышлялось.

Еще говорят, что слово топором не вырубишь.

На самом деле – и выкинешь, и вырубишь.

Советская власть быстро и профессионально научилась вырубать и выкидывать слова откуда угодно – и в буквальном и в переносном виде.

Дед говорил мне, что в известной песне «Смело мы в бой пойдем» имелся до определенного времени куплет:

     «Да здравствует Ленин –

     Вождь революции,

     Да здравствует Троцкий –

     Красная Армия»

Потом куплет, естественно, вырубили этим самым топором. Или ледорубом.

Кстати, эту песню (с разными текстами, понятно) пели по обе стороны линии фронта гражданской войны.

А еще друг мой уверял меня, что попалось ему старое издание Иосифа Уткина, в которой в «Повесть о рыжем Мотэле» после

И евреи спорили:

«Да» или «нет»?

Шло четверостишие:

     Вера и сомнение,

     Радость и беда.

     «Нет», конечно, Ленину,

     Троцкому – «Да!»

(тогдашним евреям тогдашние антисемиты не рассказали, видно, что Ленин – тоже еврей).

Правда, никаких следов этого четверостишия я в Интернете не обнаружил, но, возможно, не только вырубили, но и сожгли.

Правили не только песни, но и фотографии, и учебники истории. Родители рассказывали, как по мере выявления все новых врагов народ их раз за разом заставляли в школе замарывать чернилами соответствующие строчки и фотографии.

А в массовых изданиях правка текстов и фотографий происходила на более высоком уровне, и с фотографий, публикуемых в книгах и журналах, исчезали ставшие нежелательными лица, а из учебников истории – целые куски, связанные с деятельностью этих лиц. Потом, в перестройку, эти фотографии стали появляться в изначальном виде, а изъятые ранее сведения стали доступны – для тех, кого это интересовало.

Когда тайное для тех, кто не был свидетелем вычеркнутых из истории событий, стало явным, иногда даже обидно становилось, что даже вопросов никаких не возникало, принмиали все как должное.

Все ведь знали про 1-ую Конную Буденного. И никому не приходило в голову, что если была 1-ая, то вроде как и 2-ая должна была быть.

Ведь намек был.

Мы жили в Ленинграде с родителями на Большой Объездной улице, которая выходила на 2-ой Муринский проспект. Натурально, имелся и 1-ый Муринский. Но потом, в 1971 году 2-ой Муринский переименовали в проспект Шверника. Этого Шверника сейчас уже никто не помнит, да и тогда уже никто не помнил. Почему вдруг решили увековечить его имя после смерти в 1970 – загадка. Был он Председателем Президиума Верховного Совета СССР и единственное его известное достижение – что он успел подписать и Указ об отмене смертной казни, и Указ о ее восстановлении. И еще пытался ввести орден Сталина. После смерти Сталина его навсегда задвинули в дальний угол и забыли, но почему-то в 1971 году, после смерти, вспомнили, и наш проспект лишился красивого названия. А 1-ый Муринский остался. Как 1-ая Конная – без 2-го.

А Большую Объездную еще раньше переименовали в улицу Орбели. Из названия никак не следовало, названа она в честь одного из знаменитых братьев или обоих. Так что какой-то интеллигентный знакомый родителей упорно писал в письмах и открытках «улица братьев Орбели». Видно, боялся обидеть одного из братьев. Письма доходили.

Но это я отвлекся.

Теперь о выкидывании (вырубании), которое происходило у меня на глазах.

Мои бабушка и дедушка выписывали Большую Советскую Энциклопедию – такую черную, о 50 томах. Увесистые тома этой Энциклопедии эти доставляли немногочисленным, видимо, подписчикам прямо домой. А однажды, было это, понятно, в 1953, пришел такой разносчик не с томом, а с письмом. В письмо была вложена всего одна страница Энциклопедии, а к ней была инструкция: Вырезать соответствующую страницу из тома на букву «Б», вклеить вновь поступившую, а вырезанную уничтожить. Правда, пепел тли клочки представить не требовали. На приговоренной к смерти странице содержалась, естественно, статья про Лаврентия Павловича Берия. Вырезать и вклеивать, понятно, никто не стал, вложили новую и так и сосуществовали мирно в томе на букву «Б» разные версии советской истории.

Второй и третий случай связаны с кино.

Показывали как-то в детстве по телевизору очередной раз фильм «Цирк». И когда пошла финальная сцена, в которой представители народов многонационального СССР поют каждый на своем языке колыбельную черному младенцу, бабушка грустно сказала? «Когда-то здесь был и Михоэлс». Я к тому времени представлял, кто это был, и что с ним стало, хотя и без подробностей («Люди, годы, жизнь» Эренбурга тогда еще не вышла), так что вопросов у меня не возникло.

Но времена изменились, и в перестроечную пору Михоэлс в «Цирке» появился вновь и спел отведенный ему куплет на идиш. Интересно, кто нашел в себе мужество сохранить этот кусочек пленки, вырезанный палачами. Наверняка сильно рисковал человек…

А второй кинослучай  получился очень забавный. Фильм «Ленин в 1918 году» Ромма показывали по телевизору часто, и его более или менее смотрели ввиду отсутствия выбора. Так что все помнили момент, когда чекист Матвеев в замечательном исполнении артиста Ванина проникает на собрание заговорщиков, строящих планы убийства Ленина и свержения советской власти. Его кто-то узнает, его ранят, но он все же выпрыгивает из окна. А в этот момент, естественно, начинается операция по захвату заговорщиков, здание окружено чекистами, начинается суматоха. И один из чекистов подбирает раненого Матвеева. Тот говорит ему самые важные (в 1939, когда снимался фильм) слова: «Передай Дзержинскому – Зиновьев и Каменев – предатели». А чекист, оказавшийся оборотнем (без погон, которых тогда еще не было) Матвеева убивает. Потом его разоблачают, и его допрашивает лично Дзержинский. Все хорошо. Только вот начались новые веяния, и пошли разговоры о том, что предстоит реабилитация (по крайней мере, юридическая) Зиновьева и Каменева. Разговоры небеспочвенные, в ту пору вдруг вышла «Синяя тетрадь» Казакевича, из которой изумленная интеллигенция узнала, что вождь мирового пролетариата прятался в шалаше в Разливе не один, а в компании с Зиновьевым, который в книге показан вполне приличным человеком, хотя и заблуждающимся, естественно. Помню, Зиновьев в книжке сокрушается, что такой гениальный человек, как Ленин, не понимает самых элементарных и очевидных вещей, которые даже ему, Зиновьеву, вполне понятны. Короче, запахло реабилитацией. И при очередном показе «Ленина в 18 году» слова «Зиновьев и Каменев – предатели» оказались изъяты. Оно бы и ничего, изъяли – и изъяли, будто так и было, но беда в том, что в ходе допроса Дзержинский спрашивает у оборотня: «Что сказал вам Матвеев перед смертью?» (на «вы», естественно, интеллигентный же человек). А тому ответить буквально нечего, и вопрос повисает в воздухе, поскольку и его вырезать никому в голову не пришло.

Очень было забавно, но гораздо забавнее стало, когда я много позже прочитал в Интернете следующее: В 1956 году фильм подвергся идеологической правке, связанной с борьбой с культом личности Сталина. Все сцены, в которых фигурировал Сталин, были вырезаны. Упоминания о Сталине были переозвучены. Были выброшены сцены с Бухариным, поскольку в фильме он показан как один из организаторов заговора против Ленина. Титры были переделаны, осовременены, в них были включены имена авторов сценария А. Каплера (был репрессирован) и его жены Т. Златогоровой (также репрессированной и погибшей в тюрьме). В таком сокращённом виде «Ленин в 1918 году» был известен поколению 1960—1980-х годов». Так что я изначально смотрел капитально отредактированную версию, и фраза про Зиновьева и Каменева стала лишь вишенкой на торте.

Старый сон

Лег на днях спать и быстро заснул. Приснились какие-то непонятные люди (проснувшись, никого не мог вспомнить). Они о чем-то разговаривали, и вдруг кто-то из них – помню, что это была девочка – что-то закричал так громко, что я проснулся. Проснулся, перевернулся на другой бок, снова заснул. И вновь появились те же люди, и снова кто-то из них громко что-то выкрикнул и разбудил меня. И так повторилось раз пять. Я решил, что надо мне, как только засну, и эти люди появятся опять, попросить их не шуметь и не мешать мне спать. Но сделать это надо было, естественно, быстро, чтобы они не успели меня разбудить. Поэтому я стал контролировать себя, чтобы не упустить момент, когда буду засыпать, и успеть вовремя призвать людей во сне к порядку. Но тут оказалось, что из-за этого контроля возникает какое-то внутреннее напряжение, которое не дает заснуть. Отключить контроль было нельзя – опоздаешь прореагировать на шумных людей из сна, и они сразу разбудят. А не отключать контроль, как выяснилось, так и вовсе уснуть невозможно. Так и проворочался я чуть не до утра. В конце концов от усталости контроль отключился сам по себе, и я заснул. И никто меня не разбудил своими выкриками. Видно, люди из сна, не дождавшись меня, разошлись по своим делам.