Радио в моей жизни

(продолжение)

Теперь о том, как я слушал радио.

Из раннего возраста (то есть до переезда в Архангельск во втором классе) только два воспоминания. Об одном я писал уже - «Вас вызывает Таймыр» в списке театральных спектаклей дня, который читали по радио. Второе воспоминание – март 53 года. Я болел корью, мне делали какие-то уколы. Перед уколом я скандалил, протестовал, хотя сам-то укол переносил спокойно. И вдруг по радио сообщения о том, что Сталин тяжело болен. Последующие уколы я переносил без звука. Думал, помню, что, когда Сталин так болен, стыдно из-за каких-то уколов орать. Так что еще неизвестно, что бы из меня выросло, проживи Сталин еще лет 10…

А вот множество воспоминаний о радио осталось уже с архангельского периода.  Были постоянные, регулярные передачи. «Пионерская зорька» - утренняя, естественно, передача. Начиналась она с песни:

Это чей там смех веселый?

Чьи глаза огнем горят?

Это смена комсомола –

Юных ленинцев отряд.

Припев:

Пионер, не теряй ни минуты,

Никогда, никогда не скучай.

С пионерским салютом

Утром солнце встречай!

Ты всегда пионерским салютом

Солнце Родины встречай!

И т.д.

Я сперва мечтал вступить в пионеры, потом очень серьезно в первые годы относился к членству в пионерах, но передача эта и в этой ситуации интереса не вызывала. И содержание передач не помню начисто. Только песня осталась.

Зато очень любил передачу «Игра-загадка «Угадайка». Всегда ждал ее, слушал. В передаче слушателям задавали загадки и предлагали писать письма с ответами. Участвовали в передаче четыре персонажа: Дедушка, которому надлежало адресовать письма (не помню, как его звали, но точно не Константин Макарыч; может, у него имени и не было – просто Дедушка), двое детей (характер их взаимоотношений с дедушкой оставался неясным, вроде никак не проявлялось, что они внуки) – Боря и Галочка, и почтальон Маруся, которая доставляла Дедушке письма читателей и появлялась с песней

Тук-тук-тук, стучится к вам

Почтальон Маруся.

Начиналась передача с песенки-заставки

Угадайка, угадайка,

Интересная игра,

Собирайтесь-ка ребята,

Слушать радио пора!

А заканчивалась финальной фразой

«Кто загадки любит, тот нас и услышит,

Кто их отгадает, тот нам и напишет».

Между зачином и финалом слушателям задавали загадки. Помню, что было очень интересно. Помню, что часто отгадывал, но написать письмо с ответом почему-то в голову не приходило.

Но любимой моей регулярной передачей был «Клуб знаменитых капитанов». Это был цикл радиопьес, действующими лицами которых были знаменитые капитаны из литературных произведений.

Среди участников я помню капитана Гранта, капитана Немо, пятнадцатилетнего капитана Дика Сэнда, Саню Григорьева из «Двух капитанов», Гулливера (хотя он вообще-то был не капитан, а врач), почему-то Тартарена из Тараскона, который и вообще к морю вроде отношения не имел, были и еще какие-то персонажи, не помню. Появлялись и отрицательные герои – естественно американцы, члены «Пушечного клуба из «Из пушки на Луну» и «Вверх дном» Жюля Верна. Американцы устраивали какие-то пакости благородным положительным капитанам. Я к тому времени уже прочитал «первоисточники» (кроме «Тартарена»), так что понимал, кто есть кто. Было очень увлекательно. Я после этих передач разыгрывал в уме собственные пьесы, в которых вместе со знаменитыми капитанами участвовал и сам. Мама часто вспоминала потом, как я подолгу лежал на тахте и что-то бормотал, подбрасывая при этом ногами, как цирковой эквилибрист, бархатную диванную подушку, расшитую бисером.

Действие радиопьес начиналось в библиотеке, библиотекарша Мария Петровна и ее помощница Катя уходили вечером домой, выключали свет – и тут с книжных полок из соответствующих книг появлялись капитаны с песней:

В шорохе мышином, в скрипе половиц

Медленно и чинно сходим со страниц,

Шелестят кафтаны, чей там смех звенит,

Все мы капитаны. Каждый знаменит.

Потом происходили увлекательные приключения, которые продолжались до рассвета. На рассвете били часы, кричал петух, и капитаны возвращались в свои книги с песней

За окошком снова прокричал петух,

Фитилек пеньковый вздрогнул и потух.

Синим флагом машет утренний туман.

До свиданья, вашу руку, капитан!

Как я ждал этих передач, как они мне нравились!

Сейчас посмотрел в интернете – передача эта выходила аж до 80-го года. Но после Архангельска я ее не слушал. Время прошло, появились другие интересы, в том числе и литературные.

Но больше всего из радиопередач того времени мне помнятся детские радиоспектакли.

Но об этом и о последующем в следующий раз. Все-таки вовремя остановиться – это тоже искусство.

Литература помогает нам сохранить историческую память. В Древнем мире множество городов были сожжены, разорены, стерты с лица земли. Об этих городах (уверен, что далеко не обо всех) знают в мире только несколько археологов и историков. А о Трое хоть что-то знают все более или менее образованные люди. Потому что о ней написал Гомер. И его книга пережила тысячелетия, за которые стерлась память о городах и покрупнее Трои.

Гомер написал о Трое с такой поразительной достоверностью, что Шлиман, который и археологом-то не был, нашел и раскопал Трою, руководствуясь исключительно описаниями Гомера. Правда, с тех самых пор и по сей день некоторые профессиональные историки и археологи утверждают, что Шлиман нашел вовсе не Трою. Но это обычная история. Профессионалам трудно признать открытия, совершенные дилетантами. Но дело не в этом. Главное – что, благодаря Гомеру, Шлиман знал, что искать.

Литература и сегодня сохраняет для нас историю, реальную и выдуманную (зачастую отличить одно от другого довольно сложно), в том числе и сравнительно недавнюю. И литература сохраняет для нас имена вполне реальных людей, которые в противном случае оказались бы забыты.

Я не знаю, сколько королей сменилось в Непале прежде, чем он стал республикой, и как звали этих королей. Кроме одного. В 1958 году король Непала с женой побывал в Советском Союзе. Ну, побывал и побывал, никто бы, и я в том числе, об этом сегодня не помнил бы. Если бы не литература. Точнее – если бы не народная песня, которая появилась под впечатлением замечательной красоты королевы из Непала.

В песне был такой куплет:

Вася, ты посмотри, какая женщина,

Вася, да ведь она стройнее кедра,

Вася, ну зачем она обвенчана

С королем по имени Мохендра!

Так что пока остаются люди, которые знают эту песню (а она широко представлена в интернете), имя Мохендры будет оставаться в русских сердцах.

  

В Бирме/Мьянме было много премьеров. Но я запомнил имя только одного. Благодаря анекдоту – это ведь тоже литература.

Был в Бирме в 50-е годы премьер У Ну. И приехал он в СССР – тоже с женой.

В результате появился такой детский анекдот:

У Ну должен посетить советскую школу. Дети разучивают приветствие. Кричат хором: «Привет У Не и его жене». Учитель русского языка говорит: «Дети, такие фамилии в мужском роде не склоняются». Дети исправляют ошибку: «Привет У Ну и его жену!».

Египетского президента Насера кое-кто из интересующихся историей помнит. Но, думаю, имя его больше известно по песне Высоцкого «Отберите орден у Насера».

О шестидневной войне 1967 года в России иногда вспоминают. Но, думаю, фамилии других политических деятелей того времени помнят немногие. Запомнить их помогает литература. Вот частушка, появившаяся после этой войны в СССР:

Что нам Брежнев, что Гомулка,

Что Насер и что У Тан,

Будет легкая прогулка –

Марш-бросок за Иордан.

Брежнева, конечно, все помнят, Насера – более или менее.

А вот что Гомулка был в ту пору генсеком Польской рабочей партии (при нем как раз в 1967 году в Польше была развернута активная антисемитская кампания) мало кто помнит. И, уверен, совсем уж немногие помнят, что в 1967 год генеральным секретарем ООН был У Тан.

 А кто назовет фамилию советского министра обороны в 1967? Я вот его фамилию – Гречко - запомнил навсегда – тоже благодаря частушке:

В огороде бузина,

А в Каире Гречка.

Коль еще одна война –

То Насеру свечка.

У если взять другую сторону, то фамилии министра иностранных дел Израиля Аббы Эбана и министра обороны Моше Даяна помнят практически только читатели Венечки Ерофеева (а их немало).

Упоминаются они в бессмертной поэме многократно, например, в этом отрывке, где герой вспоминает свою жизнь в рабочем общежитии:

«Отбросив стыд и дольние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно во всем, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге – в восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Абба Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-й комнаты даян эбан?» А тот отвечает с самодовольной усмешкою: «Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!»

А председателем КГБ в 1967 году (в том году его сняли) был Семичастный.

Его имя увековечил в своей песне Юли Ким.

Вероятно, песню эту не все знают, так что воспроизведу этот замечательный текст полностью:

Люблю свою бандуру

За этакий настрой:

Ну так и тянет дуру

Поклеветать на строй!

Поочернить действительность,

Позлобствовать на власть...

На собственную бдительность

Ей, видимо, накласть.

Ведь что же получается:

Чуть тронешь инструмент,

Тотчас же начинается

Двусмысленный момент.

Чуть тронешь эти гусли -

Растут со всех углов

Увесистый ли ус ли,

Развесистая ль бровь.

Решусь быть чистым загодя,

И все ж перехожу

От Цветочков - к Ягоде,

От Ягоды к Ежу.

И далее по-быстрому,

Покуда не дождусь,

Как Семичастным приставом

Запахнет на всю Русь!

Может, кто-то из читателей вспомнит строки, не позволяющие забыть исторических персонажей вчерашнего (и позавчерашнего) дня?

Радио в моей жизни

В дотелевизионную эпоху радио было важнейшим источником информации. И радиоприемник, большой, ламповый, был почти что обязательным предметом интерьера. Там, где не было радиоприемника, уж наверняка имелся радиодинамик, включавшийся в трансляционную радиосеть.

В детстве и юности я много слушал радио. ЧТО я слушал, напишу потом. А сейчас – ЧЕРЕЗ ЧТО я слушал.

В раннем детстве на Таврической в столовой висела еще с военных времен черная «тарелка»-громкоговоритель. Такие часто показывают в «блокадных» фильмах, обычно со звуком метронома. Передачи по радио велись не все время, а в остальное время из динамика слышался стук метронома – чтобы люди знали, что радиостанция работает.

Тарелка эта висела довольно долго, потом ее убрали, заменив на небольшой репродуктор – примерно такой.

Кроме того, в раннем моем детстве появился на Таврической радиоприемник «Ленинград-50» (он проработал много лет). Приемник высокого класса, с шестью диапазонами КВ. Причем самый «короткий» - 16 метров. Это была большая редкость, и оценил я этот диапазон, когда стал старше и начал слушать «голоса» - на 16 метрах «глушилки» работали не так интенсивно, как на более распространенных диапазонах.

В «Ленинграде» для точной настройки имелся «глазок» - круглый индикатор, высвечивающийся зеленым. В нижней части индикатора имелся «черный», невысвеченный сектор. По мере того, как, поворачивая ручку, слушатель подходил ближе к частоте радиостанции, сектор сужался и при точной настройке превращался практически в линию, индикатор становился полностью зеленым.

Нынешние молодые люди (если, конечно, они читают Вознесенского) вряд ли понимают смысл строчек:

Мой кот, как радиоприемник

Зеленым глазом ловит мир.

В Архангельске я много слушал радио, там у нас был приемник «Рекорд-45». Радиоприемник плохонький, с одним КВ-диапазоном. Но Москву он ловил исправно, а в ту пору мне больше ничего и не требовалось.

Вскорости после приезда в Ленинград, обзавелись новинкой – первым портативным (еще ламповым!) радиоприемником «Турист». Помню, что слушали его на даче в 1957 году. Там была огромная батарея, занимавшая чуть не половину места в корпусе (правда, он и от сети мог работать). Было в Туристе 2 диапазона – ДВ и СВ, и работал он отвратительно.

Качественный скачок произошел, когда году в 60-ом появился первый транзисторный приемник -рижская «Спидола». Он быстро получил широкое распространение, и, поскольку за слушание «голосов» после 20 съезда перестали сажать, именно в ту пору страна начала массово слушать «голоса»; примерно тогда появился стишок

Есть обычай на Руси –

Ночью слушать БиБиСи.

Ночью – потому что ночью «глушилки» работали не так активно.

Было в Спидоле 5 КВ диапазонов, но начинались они с 25 метров, причем последний, 75 м, был просто бесполезен, там не было станций. В экспортной версии КВ-диапазоны начинались с 13 метров, но советским людям советская власть жизнь облегчать не хотела.

Через какое-то время выпуск транзисторных приемников начался в Минске – когда началась семейная, самостоятельная жизнь, мы купили минский Океан. Он мало отличался от Спидолы, но выглядел получше.

И уже в 90-е, когда стал нормально зарабатывать, купил тогдашнюю версию «Ленинграда» (Ленинград 015) – замечательный стереоприемник со встроенными динамиками и колонками, с УКВ-диапазоном. По этому приемнику я начал слушать «Эхо Москвы», когда начались трансляции Эха в Ленинграде.

 А потом был еще один скачок – незадолго до отъезда из России я купил цифровой приемник Digen. Китайское производство, стоил он в разы дешевле западных приемников, с которых был содран, и при этом работал прекрасно. Там, конечно, не было стереозвука, но он весил всего ничего, и в нем была «память» на 10 станций.

Репродукторы тоже усовершенствовались с течением времени. Изначально они принимали по проводам ленинградскую радиосеть, провода были заведены в каждую квартиру. Но со временем появились «трехпрограммники», которые могли принимать ленинградское радио, московское радио и всесоюзную радиостанцию Маяк, по которой передавали музыку, иногда даже такую, которую можно было слушать.

Был еще один класс радиоустройств – радиолы, то есть «комбайн» приемника и проигрывателя. О них я ничего не пишу, у нас в доме их никогда не было. Был приемник и был проигрыватель.

В радиолах были плохие КВ-диапазоны, так что от приемника не было толка.

А сегодня все это не нужно. Ни приемники, ни проигрыватели, ни репродукторы. КВ-станции никто не слушает, слушают ФМ-станции, и для прослушивания достаточно смартфона, планшета и т.д.

У нас на кухне стоит, правда, маленький простенький Panasonic, по которому мы слушаем по утрам за завтраком последние известия и обзор прессы по радиостанции КАН РЭКА. И вообще-то  любую радиостанцию мира можно послушать через компьютер. И ручку настройки крутить не надо. Просто кликнуть по нужной радиостанции в «Избранном»… 

Таврический сад

Таврический сад – очень памятное для меня место. С него, как я понимаю, началась моя жизнь – я этого не помню, но наверняка меня возили туда в младенчестве в коляске, а в конце своей российской жизни мы часто шли через Таврический от метро «Чернышевская» по пути к моим родителям.

Помню я Таврический с раннего детства – как мы гуляем там с бабушкой Женей, катаемся на лодке. С мостика, что на фото, большие, по моим тогдашним понятиям, мальчики ловили рыбу. 

Я им завидовал. Вода в канале была прозрачная, видны были зеленые водоросли на дне и проплывавшие рыбки. Потом – первый класс, мы ходим туда гулять после школы, которая тоже была на Таврической. 

Часто вместе с моим школьным другом Петей Степановым и его мамой. На участке, где растут дубы, мы собираем желуди и соревнуемся, кто больше соберет. Да даже и один собирал очень азартно. Теперь вот пытаюсь вспомнить, зачем они были так нужны и важны, что я с ними делал. Не помню. 

Потом перерыв на Архангельск, и новое воспоминание – это уже 7-8 класс, когда мы школьной компанией ходили туда на каток. Поскольку я жил близко, чтобы не идти в раздевалку надевать коньки, шел в коньках из дома. И через забор перелезал в коньках. Забор там, кстати, довольно высокий. Не представляю, как герой Чуковского перепрыгнул через него. Правда, за мной никогда не гналась бешеная мочалка, да и в высоту я прыгал не очень – прыжки в длину у меня получались лучше. На катке играла музыка, и я катался за руку со своей детской любовью.

Где-то в начале 60-х Таврический сад переименовали в «Центральный детский парк» (разумеется, никто никогда так его не называл) и поставили  там памятник Ленину у входа с Потемкинской улицы. Я в ту пору к Ленину относился уважительно, но памятник и тогда у меня вызывал большое недоумение.  У него была чрезвычайно маленькая, совершенно не соотносящаяся с туловищем,  голова, трудно было представить, что в ней умещался мозг величайшего гения всех времен и народов.

Возможно, именно поэтому в 2001 году памятник убрали, хотя великое множество других памятников стоят. В том числе и не менее позорные, и работы того же Пинчука. Но, наверно, такого позорного не было. Что интересно, я в даже в интернете не нашел фото этого памятника Ленину-микроцефалу. 

В новой России в Таврическом саду (которому официально вернули прежнее имя) поставили новые скульптуры. Там стоит теперь памятник алкоголику и самоубийце Есенину и бюст гомосексуалиста и, если верить слухам, тоже самоубийцы, Чайковского. Я очень ценю творчество обоих, но выбор для детского парка, по-моему, странный.  

После 8 класса я в Таврическом бывал редко. В вечерней школе не было времени на каток, а потом интересы нашей компании переместились в сад около Смольного, там собирались и играли в волейбол… А потом и вовсе переехали в новый район, и когда я иногда оказывался в старых местах, то шел не в Таврический, а к Смольному. С теми местами были связаны более свежие и сильные впечатления.

А потом, когда женился, и у нас родилась дочь, мы прожили год на Таврической, и ходили в сад уже с дочкой в коляске. А потом перебрались на Орбели, и в Таврическом бывали, как я написал уже, по дороге к моим родителям. Но в памяти самое яркое – лодка, мостик с рыболовами, желуди в траве и каток. Наверно, Таврический – главное в Ленинграде место, с которым у меня связаны только светлые воспоминания.  

Несколько лет назад мы были в Лондоне. Я, как всегда, много фотографировал. На улицах и в музеях – снимал понравившиеся картины. И среди прочих – картину Добиньи «Южный берег Темзы». Когда, вернувшись домой, стал приводить фотографии в порядок, просматривая их, обнаружил кадр, который случайно был сделан почти с той самой точки, в которой стоял Добиньи, когда писал свою картину. Только выглядел Лондон в 1871 году несколько иначе.

Городок у нас тихий. А мы в этом тихом городке живем совсем уж в тихом районе – спальном. Особенно если уйти с улицы, где ходят машины, и зайти вглубь квартала, где меж одноэтажными и двухэтажными домами проходят узкие пешеходные дорожки. Днем слышны голоса (в Израиле разговаривают громко), иногда включают какие-то шумные рабочие инструменты. А вечером, когда мы выходим перед сном, слышны только три звука: отдаленный шум моря, хоровое пение цикад и гудение кондиционеров. На фотографии – полнолуние, а сейчас на небе месяц,  расположенный совсем не так, как в России. Он не висит, а лежит.

Зашла речь о различиях «московского» и «ленинградского-петербургского» языков. Мне не удалось найти словарь, который был у меня когда-то на диске с одной из версий словаря ABBYY Lingvo, в нем было, как мне помнится, около 150 слов.

Так что я порылся в интернете и из обнаруженного там и в собственной памяти сконструировал нижеприведенный словарик, гораздо более краткий.

Московское выражение      Питерское выражение

               

Батон                                       Палка                  (О колбасе)

Башня                                      Точка                   (Одноподъездный дом)

Бордюр                                    Поребрик            (О выложенном крае тротуара-панели)

Бычок                                       Хабарик              (Окурок)

Владение                                 Дом                      (Имеется в виду часть адреса)

Высотка                                   Многоэтажка

Водолазка                               Бодлон                (Облегающая одежда с высоким воротом)      

Вы сходите?                            Вы выходите?     (Вопрос в общественном транспорте)

Колонка                                   Пенал                  Узкий кухонный шкаф

Крайний                                   Последний          (В смысле в очереди)   

Круг                                          Кольцо                (Конечная остановка общественного                                                                                      транспорта)    

Кружка                                     Бокал                  

Лавочка                                   Скамейка                         

Ластик                                     Резинка, стёрка                            

Маршрутка                              Тэшка                  (В Петербурге табличики с номерами                                          маршрутов выглядели, например, Т-5)

Мехмат                                    Матмех               (Названия факультетов университетов)

Палатка                                   Ларек                 

Подъезд                                   Парадное           (В обиходе - «парадная»)                        

Пончик                                     Пышка                 (И в Ленинграде говорили "пончик»,                                                                                      но обязательно имелось в виду, что с                                                                                    начинкой; у нас дома жарили пончики                                                                                    с вареньем в "латке" (см. ниже)

Половник                                 Поварешка                      

Проездной                               Карточка                           

Прыгалка                                 Скакалка                           

Перо                                        Вставочка             (Устаревшее, это из той поры, когда                                            писали перьями, которые вставлялись                                        в ручку, и которые нужно было макать                                        в чернильницу)

Салки                                       Пятнашки

Сливочный рожок                   Сахарная трубочка  (Здесь вынужден признать правоту

                                                                                  москвичей, нельзя именовать                                                                                                "конус" "трубочкой")

Сотовый, мобильный           Трубка, труба, мобильник

Строение                               Корпус                  Имеется в виду часть адреса                 

Талон                                     Номерок                (В поликлинике)          

Тачка                                      Мотор                    (О такси или, позднее, частнике)        

Телогрейка                            Ватник                

Тротуар                                  Панель               

Утятница                               Латка

Хлеб черный                         Хлеб

Хлеб белый                           Булка

Шаурма                                 Шаверма          (не знаю, как произносят арабы, но в                                                                                    иврите – «шаварма», так что петербургское                                                                          ближе, во всяком случае, к ивритской                                                                                    версии)

Эстакада                              Виадук

Мне мало приходилось общаться с москвичами, но мне раcсказывали, что очень активное неприятие москвичей почему-то встречает наше «поребрик» вместо московского «бордюр».

Я в принципе к большинству этих различий отношусь спокойно. Мне мама-филолог еще в детстве объяснила, что ленинградское произношение и ленинградский лексикон – наиболее близки к литературным нормам русского языка. Так что ко всем прочим, включая москвичей, я с детства относился со снисходительным сочувствием. Ну, не повезло им, что не родились в Ленинграде, говорят как умеют, пускай себе. Но, с другой стороны, существуют и для меня исключения, «неленинградские» особенности речи, которые режут мне ухо. Если говорить о словах, то я не могу слышать «булка хлеба». Не знаю, говорят ли так в Москве, но в принципе слышал такое не раз. Для ленинградца это полный абсурд, поскольку для нас «хлеб» - это исключительно черный, ржаной  хлеб, а белый, пшеничный  хлеб у нас называют «булка».  Про хлеб (черный!) говорили «буханка» (то есть полностью - «буханка хлеба»), если речь шла о «формовом», то есть имеющем форму параллелепипеда  со скругленными сверху углами. А черный хлеб круглой формы (то есть в виде шарового сегмента) называли просто «круглый». 

Все остальное для меня – вполне простительные отклонения от нормы.

А в смысле произношения ухо мне режет московское «скуШно», «конеШно» и т.д.

Прочитал на днях у Михаила Ардова:

«Надобно заметить, что Ахматова знала всего Пушкина наизусть. Я однажды сказал ей:

— А ведь Пушкин скорее москвич, нежели петербуржец. Смотрите, как он рифмует:

Но, говорят, вы нелюдим;

В глуши, в деревне все вам скучно,

А мы… ничем мы не блестим,

Хоть вам и рады простодушно.

— Да, — сказала Ахматова, — но…

И она тут же привела мне пример «петербургской» рифмы, но — увы! — я его не запомнил.

Это, пожалуй, требует некоторых разъяснений. Москвичи произносят «скуШно», «конеШно» и т. д., а петербуржцы говорят так, как эти слова пишутся. По этой причине поэт из Петербурга станет рифмовать — «скуЧно» и, например, «собственноруЧно», но уж никак не «простодуШно».

Но даже «наше все» в этом смысле меня не заставит примириться со «скуШно».

Но больше всего меня выводит из себя московское «дощщь» и и «дожжи» вместо нормального ленинградского «дождь» и «дожди». Одного этого отвратительного для моего ленинградского уха «дощщь» для меня достаточно, чтобы не любить Москву.

И еще. Ничего не имею против "подъезда" (хотя мне это слово кажется каким-то казенным).

Но если бы в Ленинграде были "подъезды", а не парадные, не появилась бы, возможно, одна из моих любимых песен Клячкина - "Грустная песенка о городских влюбленных"

 Говорила Тошенька: 
"Миленький, мне тошненько..." 

— Ну, чем тебя порадую? — 
Что ж, зайдем в парадную.  

(Чем тебя порадую?)     

Запомнились две особенности архангельской речи. Все местные говорили (про время): «Без пять два», «Без десять три». А вопрос «Вы выходите» звучал в Архангельские «Вы встаете?»

Картинки и сценки 

(продолжение)

А где-то лет с пяти в памяти на смену картинкам приходят сценки, сюжеты. И когда начинаешь вспоминать, будто разматываешь клубок, одно воспоминание тянет за собой другое.

Помню, как во двор приходили уличные музыканты. У всех (а приходили разные) был аккордеон. Аккордеонов тогда было много – я потом уже узнал, что солдаты везли из Германии «трофеи», и аккордеоны в этом смысле пользовались популярностью. Когда взрослые притаскивали меня в комиссионный магазин и что-то обсуждали с продавцами, я разглядывал полки, на которых всегда было что-то интересное. И непременно был аккордеон.  А вот репертуар этих музыкантов не помню начисто. Зато помню, как после небольшого концерта из открытых окон (ходили они всегда летом) бросали мелочь, завернутую в бумажки. Если я был дома, то просил мелочь и тоже кидал. А если играл в это время во дворе, то все мы помогали музыкантам собирать эти бумажки с денежкой.

Еще по дворам ходили точильщики. Были точильщики стационарные, которые имели постоянное место – понятно, бойкое. Такой точильщик стоял у того самого гастронома «Пролетарий» на Суворовском, и когда я приходил туда с бабушкой, она разрешала мне остаться на улице. Мне страшно нравилось наблюдать, как крутится точильное колесо, и из под ножа летят искры. И даже скрежещущий звук нравился. Так что даже уходить не хотелось, когда бабушка выходила с покупками.  Но были и бродячие точильщики. Со станком за спиной они заходили во дворы и располагались там, сигнализируя о своем прибытии протяжным «То-о-о-чить ножи-ножницы, бритвы править!». Про ножи и ножницы было понятно, а «бритвы править» было загадочно. Отец и дед брились безопасными лезвиями, и я в ту пору не видел опасную бритву. Увидел, как бреют такой бритвой в парикмахерской позже, до поры не случалось. Помню парикмахерскую на Суворовском рядом с Таврической, меня водили туда стричься. На поручни кресла клали доску, и меня  сажали на эту доску, чтобы был повыше. Это было интересно. Но как-то в этой парикмахерской во время стрижки мне отстригли кусочек уха. Кусочек совсем небольшой, со временем и следа не осталось, но крови было много. Видно, с тех самых пор я и не люблю стричься.  

А еще помню будочки чистильщиков сапог.  На Суворовском и такая будочка была, но вообще по городу тогда их было немало. Чистильщики все были похожи друг на друга. Темнолицые носатые мужчины с усами. Взрослые говорили, что это ассирийцы. Потом уже, когда интернет появился, прочитал про них – и правда, это были ассирийцы-христиане, бежавшие в начале 20 века в Россию из Турции, спасаясь от резни. Тогда я понятно, ничего этого не знал, да и про древнюю Ассирию не знал. Просто «ассирийцы» звучало как-то непонятно-загадочно.  

Помню цыганок. Тоже на Суворовском, только в другую сторону, у сквера на углу 9-ой Советской. Суворовский проспект  составлял основную часть моего тогдашнего мира и был источником основных впечатлений, в более отдаленных местах я бывал от случая к случаю, а на Суворовском, наверно, ежедневно. В обычные дни цыганки продавали красно-малиновых петушков на палочке. Это было невероятно вкусно. Бабушка Женя мне их покупала, а бабушка Эдда (она была врач-педиатр) говорила, что это антисанитария, и ими можно отравиться,  и утаскивала меня прочь. Я ей не верил, поскольку съел их множество с бабушкой Женей, и ничего плохого со мной не случилось. А в праздники – 1 мая и 7 ноября - цыганки продавали там же «раскидаи» - популярные тогда игрушки: шарик на резинке, обтянутый цветной бумагой и фольгой, его можно было кидать в любую сторону, резинка возвращала его обратно в руку. И еще по праздникам продавали воздушные шары, причем надутые гелием (надеюсь, что не водородом, во всяком случае, никогда не слышал, чтобы они загорались). Но так или иначе, они летали. Шары покупали обязательно, кто-то выпускал их, и вся улица, задрав головы, наблюдала, как шарик улетает в небо («Красный шар» Ламориса я посмотрел много лет спустя).

Продавали и обязательные красные флажки. Нашел в интернете картинку, на которой показан весь праздничный набор советского ребенка 7 ноября. Только бумажных цветов у меня, понятно, не было. Да и шуба в Ленинграде в ноябре не требовалась.

Шары приносили домой и я таскался с ними по квартире. Когда приходило время ложиться спать, я отпускал шар, и он поднимался под потолок. А утром шар, уменьшившийся и сморщенный, с остатками газа, обычно лежал на полу, и от этого было очень грустно. И грустно было, когда живую рыбу, плававшую в ванной, уносили на кухню, убивали и чистили. На том же Суворовском был рыбный магазин, в котором во времена моего детства стоял здоровый аквариум, в котором плавали рыбы (наверно, карпы). Продавцу показывали выбранную рыбу, он вылавливал ее сачком, и рыбу несли домой. До дома от магазина было минуты три ходьбы, так что карпов приносили живыми и выпускали в ванну, напустив туда воды.  Там они и плавали, а я смотрел на них. А потом приходило время их зажарить и съесть. Может, я именно с тех пор не люблю рыбу.
Через несколько лет живой рыбы в продаже не стало, и аквариум опустел. Так он и простоял много лет, напоминая о былом ленинградском пищевом изобилии. А потом в магазине был ремонт и аквариум убрали за ненадобностью.  

Картинки и сценки

Читаю «Легендарную Ордынку» Михаила Ардова. Давно не получал такого удовольствия от чтения. Очень рекомендую.

Ардов свою книгу начинает с воспоминаний из раннего детства – ему запомнились какие-то картинки. У меня примерно так же. После пяти лет помню уже какие-то сценки, события. А до пяти – именно картинки, как будто фотовспышка освещает темноту прошлого и отчетливо, столько лет спустя, видишь выхваченную светом картинку.

Наверно, самое раннее воспоминание – как мне купили трехколесный велосипед. Сколько мне было – два, три года? Как покупали, магазин, не помню совершенно. Помню, как идем по двору, кто-то, по-моему, дед, несет велосипед, подходим к парадной – и ощущение полного счастья: у меня велосипед! И потом помню, как еду по коридору квартиры на Таврической на этом велосипеде. Как еду по комнатам – не помню начисто, а в коридоре – прямо вижу. Это именно два или три года, потому что в четыре мне купили двухколесный, и я помню, как на даче в Разливе (что это было в Разливе, мне потом мама рассказывала) учился ездить, как мама держала меня на какой-то пыльной дороге сзади под седло, чтобы не упал. А как ездил, научившись, не помню. 

И в том же Разливе помню себя в песочнице, у меня серый игрушечный грузовик с темно-красными колесами, и я заправляю его горючим – пытаюсь насыпать через соломинку песок в капот. Видно, видел, как заливают воду в радиатор, и думал, что это бензин. 

А годом раньше мы были на даче в Рауту – это название я запомнил с тех пор, наверно, слово очень уж необычное (теперь это Сосново). Лиса утащила у хозяев курицу, и мы с мамой и хозяевами бежим по следу лисы по тропинке в поле, след помечен перьями курицы на тропинке. 

Помню выкрашенную серебряной краской похоронную колесницу на Суворовском, в нее запряжена белая лошадь, это очень красиво. И помню похороны в открытом грузовике почему-то в том же месте на Суворовском. Грузовичок обтянут траурным красно-черным, борта откинуты, и в кузове стоит гроб.  А за грузовичком идет толпа. Много людей. И помню грузовики побольше, в кузове – люди в чем-то сером. Бабушка говорит, что это пленные немцы. Недоумение – эти невзрачные, понурые люди – те самые страшные немцы? 

Помню разрушенное бомбой серое здание на углу Суворовского и Красной Конницы, и как взрослые говорят, что немцы целились в военный госпиталь, который расположен напротив. А больше развалин не помню. Вроде бы должны были бомбить Смольный, но не было больше разрушенных домов  поблизости, да и пустырей на месте разобранных  не было, как я осознал уже потом. В других районах таких пустырей было немало. Я уже став гораздо старше осознал, что означают следы несуществующего дома, сохранившиеся на стене-брандмауэре уцелевшего – как будто тень. В Хиросиме остались тени людей, а в Ленинграде - домов. 

Помню, как играю на ступенях, ведущих в Греческую церковь на Лиговке, церковь полуразрушена, бабушка говорит, что в нее попала бомба. Потом ее снесут, и о ней напишет Бродский. 

Помню, как по булыжной тогда Таврической едет лошадь, запряженная в телегу, и колеса грохочут на камнях (шин, наверно, не было), и помню лошадь с телегой у молочного магазина на углу Суворовского и Заячьего переулка, помню, как стоим с бабушкой в длинной и скучной очереди за яйцами в дворе «Гастронома» на Суворовском, который почему-то все называли еще с довоенных времен «Пролетарий». Я понимаю, бабушка объяснила, что яйца дадут и на меня, и горжусь этим, но стоять очень скучно, а во дворе плохо пахнет. 

Помню, как гуляем в Таврическом саду, тогда там на пруду была лодочная станция, и мы с бабушкой едем в лодке по каналам сада, бабушка гребет. Прикинул сейчас, ей тогда нет шестидесяти… И помню прабабушку, маму бабушки Жени. Я в «кабинете» прыгаю на синем пружинном диване , входит маленькая старушка в черном платье и черном платке, что-то говорит мне, а мне объясняют, что это прабабушка. 

Помню, как по радио зачитывают репертуар театров, и часто повторяют название «Вас вызывает Таймыр». Что еще там было – не помню, а это запомнил – из-за непонятного и загадочного слова «Таймыр», который кого-то вызывает. Сейчас посмотрел – поставили эту пьесу в Ленинграде в 1948, стало быть, мне три или четыре года. И только через много лет я узнаю, что написал эту пьесу Галич.

И какие-то еще смутные картинки, что-то такое видится, но не понять что – будто на недодержанном фотоснимке. И не у кого спросить, что это могло быть.

P.S. Перечитывал текст, дошел до упоминания «парадной» и вспомнил замечательный анекдот, который прочитал на днях. Ленинградцы и москвичи поймут, остальным могу рекомендовать «Московско-петербургский словарь» - есть такой, я в давние уже времена офлайн-словарей обнаружил  его на диске с кучей разных словарей ABBYY Lingvo.

Ипполит (из «Иронии судьбы») изобличает Лукашина:

«Предположим, ключ подошел, адрес совпал, мебель та же самая, но вы не могли не заметить, что входите не в подъезд, а в парадную!»