По Крыму и Кавказу (1966-67) 

(продолжение) 

В Крыму – Планерское (окончание) (с отступлением про Моню и про курение трубки)  

 

… Но одно столкновение с местными все же произошло. Случилось это с Моней.  

Моня, Андрей Матвеев. Только у него из всех нас сохранилась школьная кличка. Никогда не слышал, чтобы его называли “Андрей”- только “Моня”. Он учился в школе вместе с Гутманом, Филатовым, Роличем и Широчиным, и Гутман объяснил мне, что в первых классах, когда очень в ходу клички - производные от фамилий, Андрея звали “Мотя”. В старших классах это проходит, клички если и остаются, то уже связанные с какими-то личными особенностями. Скажем, Петю Чалахова у нас в старших классах стали называть “Череп”. Он был нормального телосложения, вполне плотный, но лицо у него было невероятно худое, со впалыми щеками и запавшими глазницами. Так что прозвище было “с натуры”. А Андрея просто продолжали называть “Мотя” пока как-то незаметно уже в старших классах “Мотя” не трансформировался в “Моню” - на всю последующую жизнь. 

Моня был вежлив, невозмутимо-сдержан, ироничен и немногословен. Всегда выглядел не таким, как все. Было в нем что-то аристократическое, нам он напоминал английского джентльмена - в соответствии с нашими представлениями, возникшими из книг (в основном Диккенса), “английских” анекдотов и фильма “Как важно быть серьезным”, который вышел в советский прокат в 60-е (английских фильмов было в прокате совсем мало). 

Только дважды видел, чтобы Моня повел себя эмоционально. Первый раз это было в Новый год, который справляли у него дома (про второй раз - ниже). Моня тогда изрядно выпил и на что-то очень сильно обиделся. На что - непонятно, он не объяснял, но, судя по всему, обида распространилась на всех гостей в целом, поскольку Моня начал бродить по квартире с криком “Пошли все вон!”.    Никто не обращал на это внимания, и отсутствие внимания усиливало обиду. Кончилось, правда, тем, что Моня уснул на диване, а проснувшись про обиду забыл, и когда стали расспрашивать, так и не смог вспомнить, из-за чего все произошло.  

Во всех остальных ситуациях он сохранял полную невозмутимость, как настоящий английский джентльмен из анекдота.  

Видимо, он понимал ситуацию и старался держаться в образе. Так что в какой-то период даже начал курить трубку. Смотрелся он с трубкой здорово, не хуже Ливанова, но хватило его, правда, ненадолго. Что, на мой взгляд, неудивительно. Курение трубки - занятие весьма хлопотное. Сигарету достал, чиркнул спичкой - и готово. А трубку нужно набить, раскурить (это тоже некий процесс), не забывать затягиваться, а то погаснет и все придется начинать сначала. Трубку надо чистить, и при этом она все равно воняет - наверно, многим приходилось нюхнуть, как пахнет пепельница, в которой пару дней простоят окурки. Так вот от трубки так пахнет всегда, и если носить ее в кармане, то этим запахом пропитывается и одежда. Это я сужу по собственному опыту, я никогда не чувствовал себя джентльменом, но трубку все же одно время курить пробовал, мне эта идея сперва показалась заманчивой.  Курил я больше всего на работе, в “пресс-центре”, то есть предбаннике мужского туалета. Человек с трубкой в таком месте смотрелся бы странно. Так что я от трубки быстро отказался. По-моему, чтобы курить трубку, нужно быть большим фанатом этого дела. Так же довольно быстро поступил и Моня, полагаю, по тем же соображениям. Мы с ним это не обсуждали. Мы с ним вообще мало разговаривали. С Моней было очень хорошо молчать. По-английски.  

Общаться мы продолжали и после института - в основном на наших совместных с Юрой днях рождения. Моня после института стал носить замшевый пиджак, посолиднел, подоблысел и стал еще больше похож на джентльмена. А потом он уехал - тоже по-английски, не прощаясь. Не так, как все - обычно-то отъезжающие устраивали многолюдные отвальные. А тут даже наиболее близкий с ним Ролич был не в курсе. Узнали задним числом, от кого-то из родственников. Уехал Моня тоже не как все. То есть вызов-то в Израиль он получил “как все” (в нем была то ли четверть, то ли осьмушка еврейской крови по материнской линии, достаточно для получения вызова). В ту пору “идейные”, как Леня Гутман, ехали в Израиль, а те, кто просто хотел свалить из СССР и хорошо жить - в США. Моня же поехал, правда, не в Англию, но все же в Британскую империю - в Канаду. Единственный из известных мне отъезжающих в ту пору. Но и здесь не так, как все практически иммигранты из СССР, в Торонто. Моня поехал в Монреаль. Что неудивительно, он же был не как все, и знал не английский, а французский.   

Конечно, в Монреале его уже некому называть “Моня”... Интересно, вспоминает ли он об этом. Насколько я знаю, в Россию он никогда больше не приезжал. Во всяком случае, среди наших не объявлялся. Надеюсь, что все у него сложилось хорошо.   

Так вот, о столкновении с местными. 

В какой-то из вечеров мы сидели в комнате Мони и Ротина за столом, заставленным трехлитровыми банками. В какой-то момент Моне захотелось прогуляться. Он вышел, а примерно через полчаса вернулся, явно расстроенный. Стали расспрашивать, Моня рассказал. Он дошел до набережной и сел там на скамейку в самом благодушном настроении (водка и бормотуха нередко вызывают агрессию, пиво, как известно, располагает к дружеской беседе, а сухое вино, по моим наблюдениям, - именно к благодушию). Мимо проходила компания местных. Они остановились, спросили у Мони: “Студент?”. Моня благодушно подтвердил: “Студент, студент”. Они молча врезали ему и пошли дальше. А Моня пошел домой.  Ударили не сильно - ни синяка, ни ссадины, и больно, по его словам, особо не было. Но очень было обидно, что испортили такой хороший вечер. И главное, что почему-то особо обидело Моню, что обидчики даже не объяснили за что бьют... Моня тогда все повторял чуть ли не со слезами: “Ну хоть бы слово сказали, не по-людски как-то это...”  

 По Крыму и Кавказу (1966-67) 

(продолжение) 

В Крыму – Планерское 

 

Культурная жизнь наша в Планерском ограничивалась посещениями летнего кинотеатра. Билеты мы не покупали принципиально. Или просачивались в зал без билетов, или, если лень было суетиться, забирались снаружи на стену ограждения и смотрели фильм оттуда. Стена была широкая, сидеть было удобно. В прямой досягаемости от Планерского была Феодосия, а там, как мы знали, - дом-музей Айвазовского. Но мы туда не съездили, о чем я теперь очень жалею. Но в ту пору мы не любили “старую” живопись. Для нас все начиналось с импрессионистов, так что, придя в Эрмитаж, мы по залам второго этажа, где висело “старье”, чуть ли не бегом, не глядя особо по сторонам, двигались к лестнице на третий этаж, к импрессионистам и последующим.  А в Русском музее бывали редко, в основном на нечастых выставках, которые нас интересовали. Картины, которые были нам интересны, в те годы лежали в запасниках и появились в залах много позже. А выставки интересные проходили не часто. В студенческие годы их было, вроде, всего две - “Современный русский портрет”, там мы, в частности,  впервые увидели портрет Ахматовой Альтмана,  и выставка работ Петрова-Водкина.  Кое-что нам нравилось, когда мы все-таки бродили по залам Русского музея,  но к работам Айвазовского это не относилось. Оценил я его позже. Так что теперь осталось только сожалеть о юношеском снобизме. Да и Феодосия, наверно, живописный город... 

Одно из главных впечатлений - ночные купания. Шли к морю после посиделок с трехлитровыми банками, компанией.  Как я уже подчеркивал, никто в Планерском не напивался, так что риска утонуть не было (во всяком случае, нам так казалось). Ночью морская вода серебрилась от луны, было так красиво и тихо. Можно было лежать в теплой воде на спине, глядя на звезды. Кроме того, благодаря заботе партии и правительства было у нас во время этих купаний дополнительное развлечение. Я уже писал в прошлом августе о строгостях на черноморских пляжах, о пограничных дозорах, что бродили вдоль моря, вылавливая потенциальных перебежчиков (а потенциальными перебежчиками власти считали, видимо, всех своих граждан). Так что ночные купания были запрещены, боялись, что отправимся в Турцию вплавь, вопреки патриотической песне “Не нужен мне берег турецкий”.  Все это, мне кажется, были просто страхи, которыми сами пугали себя советские руководители, как дети пугают себя рассказами о “черной руке” в спальнях пионерлагерей.  Может, конечно, история, показанная много позже в фильме “Восток-Запад” и основана на реальных фактах, но скорее, все-таки,  - на этих выдумках. Но верили в эти выдумки всерьез - судя по ресурсам, которые выделялись для пресечения побегов. На Черном море купаться ночью было запрещено, и для борьбы с нарушителями с наступлением темноты пограничники включали прожектора; лучи этих прожекторов медленно перемещались по морю, высвечивая узкие полосы на воде. Возможно, за этой полосой и наблюдали пограничники в бинокль, но скорее это все было просто для устрашения, не верю, чтобы всю ночь люди сидели и таращились в бинокли.  Очень это было бы не по-советски, показуха в СССР заменяла реальное исполнение на любом уровне. Но для нас эти прожектора были дополнительным аттракционом. Следили за перемещениями луча, и когда он приближался, ныряли, чтобы не засекли, и выныривали только после того, как луч уходил достаточно далеко, из-под воды это все выглядело очень живописно.  

Центром культурной жизни в Планерском был, понятно, писательский дом отдыха, о котором пел Ким. Но на территорию дома отдыха не пускали, в соответствии с песней, а торчать у входа, чтобы поглазеть на “звестных письменников” нам в голову не приходило. Так что мы оказались вблизи дома отдыха только два раза - он был на пути в Сердоликовую бухту.  

С местными у нас конфликтов не было. Такого рода конфликты возникают чаще всего, как я представляю себе, на танцах. Но мы танцами не интересовались, где-то наверняка была танцплощадка, ни один городок и поселок без этого не обходился.  Но мы даже не знали, где.  

Но одно столкновение с местными все же произошло. Случилось это с Моней.  

 По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

В Крыму – Планерское – день рождения Ролича (с отступлениями)

День рождения Ролича стал, наверно,  главным событием нашей жизни в Планерском. Валерка с Надей приехали в этот день утром, утром же приехал из Судака Саша Прокопов, мой самый близкий когда-то друг еще со школьных лет, и его будущая жена Галя. Они, кстати, поженились несколько месяцев спустя. Правда, брак их просуществовал не слишком долго. Как и брак Роличей. Я вообще не знаю ни одного удачного «студенческого» брака. Но разводы – это все было впереди, а тогда был день рождения. Отмечали его рядом с домом, в котором снимали комнату упоминавшийся уже Моня и его друг Ротин. Знакомство с Ротиным получилось забавным. Высокий, красивый, обаятельный парень. На вопрос, где учится, ответил: «В театральном». С такой внешностью это было естественно, и Филатов даже не спросил, а скорее сказал утвердительно: «На актерском». Ротин вдруг очень обиделся и спросил: «Неужели я так похож на дурака?» Оказалось, что он учится на театрального художника. Мы, конечно, никак не хотели его обидеть, просто не знали, что в Театральном существует такая вражда между кланами… Кстати, Ротин рассказал нам, что он и его сокурсники не ездили на каникулах в стройотряды. Они самоорганизовывались в небольшие бригады и ездили в российскую глубинку, по небольшим городкам и поселкам. Там они находили заказы на наглядную агитацию – плакаты, транспаранты, и зарабатывали на этой халтуре значительно больше, чем стройотядовцы на тяжелой работе на целине. Как Остап Бендер, только рисовать они умели…

День рождения проходил очень живописно. Неподалеку от дома, в котором снимали комнату Моня и Ротин, был пустырь, на пустыре - небольшой холм. На вершине холма стоял длинный дощатый стол, а вдоль стола – деревянные скамьи. И на этом пустынном холме стоял столб с фонарем. Бог знает, кто и зачем его поставил. Но – стоял, и лампочка горела. Идеальное место для вечерне-ночных посиделок. Можно спокойно сидеть, не опасаясь протестов курортников, которым не уснуть из-за шума. Купили чего-то поесть, конечно, все покупное, ничего не готовили, разве что помидоры нарезали. Еда никого не волновала, да и готовить было все равно негде. Главное, что на столе было достаточное количество трехлитровых банок. Народу собралось много, стол был заполнен. Кроме уже перечисленных была Таня, были люди, с которыми познакомились в Планерском, с парой из гостей познакомились только что – в очереди к бочке, и тоже позвали… Как же было здорово, весело и хорошо. Одна беда – не было гитариста, так что не было песен.

Все присутствующие, включая новых знакомых, были ленинградцы. За столом кто-то упомянул имя Володи Успенского – очень-очень колоритного члена нашей компании. И вдруг оказалось, что все присутствующие знают Володю. Включая, понятно, тех, кто познакомился только в Планерском. Конечно, все мы были примерно ровесники, практически все – студенты технических ВУЗов. Но Ленинград все-таки довольно большой город, и ВУЗов там немало, так что популярность Володи нас впечатлила.  

В какой-то момент я отошел в сторону и взглянул на холм со стороны. Очень живописно было – вокруг темно, на небе луна и звезды, стол в круге света от фонаря, за столом сидят веселые люди – пьяных не было, все были именно веселые… И запах полыни…

Мы незадолго до Крыма прочитали всей компанией «Квартал Тортилья-флэт» Стейнбека – к нам как-то попала книжечка на английском (русского перевода тогда еще не было), и мы с восторгом читали ее по очереди. Наши крымские посиделки заставляли вспомнить времяпровождение героев романа. Сходство было даже в том, что герои Стейнбека вино покупали галлонами – это примерно 3,7 литра, недалеко от трехлитровой банки. Только у нас не случалось драк, как у Дэнни с его друзьями.

После бала Ролич с Надей и Прокопов с Галей пошли ночевать к нам. Роличи только что приехали, и жилье снять не успели, а Сашка с Галей утром возвращались в свой Судак. Веранда была крошечная, но мы как-то все же разместились на полу. Это напоминало, пожалуй, теремок до прихода медведя. В роли медведя выступил уже утром хозяин дома, который пришел посмотреть, что у нас творится, и увидел семерых вместо троих. Ему это не понравилось, и он даже попытался выбить из нас дополнительную плату. Но мы ему объяснили, что гостеприимство – дело святое, и это только на одну ночь. И правда, утром Саша с Галей уехали, а Роличи нашли комнату, так что нарушение договора о съеме прекратилось.

 По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

В Крыму – Планерское – Сердоликовая бухта (окончание)

…И так был рад, когда оказался в бухте, где меня радостно встретили друзья.   

На этот раз в бухте нас было не трое. За время после первого захода в бухту в Планерское подъехал Валерка Ролич с женой Надей и еще один участник нашей компании, Андрей Матвеев, которого все звали Моня. Он учился в школе вместе с Юрой, Ленькой и Валеркой и в нашу компанию попал через них. Появлялся он не так часто, но все его любили. Напишу о нем как-нибудь отдельно. Мне очень хочется написать подробно обо всех друзьях моей юности, останавливают опасения, что не сумею я написать о них так, чтобы читатели «увидели» их, такими, какими я их видел и помню, и так, чтобы выразить мое отношение к ним. Но соблазн велик, и, думаю, попробую. Как получится – так получится.

Так вот, сидели мы в бухте, все было замечательно. Светило солнце, мы купались, привычно уже пролезали в скальный туннель… Потом на небе появились облака, подул ветерок. Мы не обратили на это внимания. Если бы среди нас был местный, он бы почувствовал опасность. Но местных на узкой полоске не было, люди, живущие у моря, и просто на пляж не так часто ходят, не говоря уже про такие отдаленные места (теперь я знаю это по собственному опыту – мы предпочитаем ездить в бассейн). Так что предупредить нас об опасности было некому.  

Облачка быстро сменились тучами, которые затянули все небо (дождя, правда, не было). А ветерок превратился в сильный ветер, начался шторм. Температура резко упала, а волны стали захлестывать пляж. Вода, кстати, тоже стала заметно холоднее, как всегда бывает в шторм. Все, кто был в тесной бухте, отошли к скале, прижались к ней. Волны уже заливали весь пляж. Это, конечно, был не цунами, утонуть мы не боялись. Но становилось холодно, мы были мокрые от брызг, и непонятно было, когда это кончится, сколько продлится шторм. А если сутки или больше? После того, как шторм начался, мы были отрезаны от «большой  земли». Выбраться по скалам было невозможно – волной бы смыло со скользких камней. Плыть вблизи от скал тоже было невозможно – волны бросили бы на скалы, уплывать подальше в море в такой шторм в похолодевшей воде – тоже рискованно, даже если хорошо плаваешь. А с нами была Надя, она была спортивная, но плавала не очень. В бухте были и другие женщины, были и дети, которых молодые родители притащили с собой в бухту. Женщины потихоньку начинали паниковать, да и нам было не по себе. Так и стояли – замерзшие, уже по щиколотку в воде, под брызгами. И не знали, что делать.

И тут пришло спасение. Не знаю, кто-то из местного начальства подумал, что в бухте остались люди, или это была инициатива моряков, но в бухту приплыл катер. Небольшой, но достаточно вместительный, чтобы забрать всех. В бухте имелся причал – деревянные мостки, которые дотягивались до глубокой воды. Уж не знаю, как деревянные столбы-опоры закреплялись на скальном дне. Моряки были умелые – они сумели подвести катер к причалу так близко, чтобы можно было шагнуть с причала на борт, и в то же время не допустили, чтобы волна бросила катер на хлипкий причал, который, скорее всего, не выдержал бы удара, и мы оказались бы в воде. Все прошло благополучно. Мы, мужчины, как на «Титанике», пропустили вперед женщин и детей, потом погрузились сами и скоро все были в поселке. Всегда был благодарен нашим спасителям. Жизням нашим, конечно, ничего не угрожало, но простуда, а то и воспаление легких – это было вполне реально. А так – осталась только память о пережитом приключении.

 

По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

В Крыму – Планерское – Сердоликовая бухта

В Планерском кто-то из «старожилов» едва ли уже не в первый день сказал нам, что обязательно надо побывать в Сердоликовой бухте, что такого мы никогда не видели. Мы побывали. И правда, не видели.

Справа от поселка, если стоять лицом к морю, расположен «горно-вулканический массив» Карадаг (Черная гора). На самой горе, ближе к невеликой ее вершине (526 м)  растут какие-то деревья, а у подножья – только голые камни, не черные, но темные, выглядит очень мрачно-живописно. Там - заповедник, запрещено строительство, запрещается разводить костры… Даже сердоликовые камушки собирать запрещается. Правда, никакой охраны мы не видели. А следов от костров  было немало. Но строительства и правда никакого не было. Во всяком случае, тогда. Массив обрывается к морю крутыми высокими скалами, не чета тем, по которым мы спускались и поднимались по пути в Планерское. Чтобы лазить по этим скалам, нужна хорошая подготовка и оборудование. И среди прибрежных скал в море имеются бухты. Ближняя – Сердоликовая и дальняя – бухта Барахта. Согласно легенде, название это придумал Маяковский после того, как чуть не утонул там.

Дороги в бухты нет. Можно или спуститься по скалам (см. выше), или приплыть на лодке или катере. Местные подрабатывали, подвозя на своих лодках туристов. Но можно было добраться и по прибрежным скалам вдоль моря, передвигаясь чуть выше уровня воды, цепляясь за выступы и подыскивая место, куда поставить ногу. Есть пара мест, где и уцепиться не за что, и ногу поставить некуда, эти участки приходилось одолевать вплавь, держа в руке сумку над головой (мы все свое носили с собой). В бухте было очень здорово. Красиво – и совершенно необычное в смысле купания море. Скалы, спустившись к воде, образовывали уступ почти горизонтальный, с небольшим уклоном в сторону моря. На этом уступе располагалась узенькая полоска пляжа, входишь с этого пляжа в воду – и идешь не по камешкам, как везде в Крыму, а по сплошной скале, и воды по щиколотку. Проходишь несколько метров – и вдруг обрыв, глубина сразу метров 5, на дне видны скалы - вода совершенно чистая, все видно. Нам рассказали, что в одной из скал на дне есть сквозное отверстие, туннель, достаточно широкой, чтобы через него мог пролезть человек. Мы, конечно, решили попробовать. Поныряли, нашли место. У самого дна в одной из скал, недалеко от обрыва. Туннель узкий, влезать в него страшновато – а вдруг застрянешь…  Я полез туда не первым, передо мной через дыру проплыл Ролич, а он был пошире в плечах, так что бояться вроде нечего. И все равно не по себе было, когда залез в темную дыру. Там был поворот, так что, когда влезешь и загородишь собой вход, сразу темно. Плыть нужно было, цепляясь руками за скалы и подтягиваясь, грести было некуда, тесно, После поворота сразу появлялся свет впереди, и становилось веселее. Продолжалось все это несколько секунд, но адреналина хватало – во всяком случае, в первый раз. Во второй было уже просто занятно… День мы провели прекрасно. Не добрались только до бухты Барахты, нам объяснили, что по скалам туда не проберешься, а плыть с сумками далековато.

После возвращения решили побывать в Сердоликовой бухте еще раз – отправиться ближе к вечеру, но пока еще светло (иначе сложно двигаться по скалам) и заночевать там, чтобы посмотреть, как выглядит бухта на закате и рассвете.

Но я этот закат и рассвет не увидел. В тот день, когда мы собрались в бухту, со мной случился небольшой срыв.

Я человек не «коллективный», не ходил в детский сад, не ездил в пионерлагеря. После 8-го класса мы провели месяц на сельхозработах, и, хотя там было вполне весело, этот месяц дался мне все же нелегко, особенно к концу. А тут – сперва «армия», потом эта поездка, и я не оставался один практически не на минуту. Это становилось постепенно все тяжелее, и в день похода в бухту случилось что-то вроде кризиса. Я почувствовал, что мне просто необходимо побыть одному. Сказал об этом ребятам, они отнеслись к этому с полным пониманием. И ушли, а я остался один. Ночевать пошел не на нашу веранду и не к морю. Сразу за поселком начиналась степь, поросшая пожухлыми от летней жары и отсутствия воды зарослями полыни. И я пошел ночевать в эту степь. Полынь, нагревшаяся за день, пахла невероятно сильно, я лег среди этого запаха, смотрел на звезды. Слышен был шум моря, расстояние-то до моря было небольшое. Стало спокойно и хорошо, и я заснул.

Когда проснулся, кризис полностью миновал, мне страшно захотелось увидеть ребят, я схватил сумку и, даже не позавтракав, буквально помчался в бухту, притормозил, только когда добрался до скального участка, там не разбежишься. Но в целом на дорогу потратил, наверно, в два раза меньше времени, чем в первый раз. И так был рад, когда оказался в бухте, где меня радостно встретили друзья.    

Карадаг. Удачный снимок, виден весь поселок

Сердоликовая бухта. Справа - как раз участок, который надо было преодолевать вплавь

 По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

В Крыму – Планерское (с отступлением о национальных особенностях и об очередях)

Стало быть, мы обзавелись постоянным местожительством. Планерское в те годы было небольшим поселком, многоквартирных домов не было, стояли неказистые частные домишки. Не было никакого украинского колорита. Я уже знал по поездкам на юг на поезде с родителями, что переезд с территории России на Украину очень заметен. Когда оказываешься на Украине, в деревнях и селах, что видны из окна, ограда у частных домов не покосившаяся, как в России, во дворах все прибрано, сады заметно богаче, а сами побеленные снаружи украинские дома выглядят гораздо аккуратнее русских домов с облезшей краской или вовсе некрашеных. В Планерском ничего такого не было, все выглядело «по-русски», с той разницей, что дома были каменные или кирпичные, древесины для строительства там не сыщешь. Кстати, за все время, что мы провели в Крыму, мы ни разу не слышали украинскую речь – ни на рынках, ни в магазинах, ни на улицах.  

Общественные сооружения были сосредоточены вдоль моря, вблизи от набережной, которая шла на протяжении почти всего поселка. Сооружения были такие: летний открытый кинотеатр, в котором после наступления темноты крутили кино, ресторан, где отвратительно кормили (мы один раз зашли попробовать ради интереса), столовая, где кормили как раз хорошо (напишу потом о столовой отдельно) и маленькая двухэтажная гостиница. Настолько маленькая, что там не только не было ресторана, но и буфет гостиничный был вынесен наружу и размещался в ларьке, поставленном у стены гостиницы при входе. В этом буфете мы увидели одесский коньяк, о котором раньше никогда и не слыхали. Решили попробовать, но буфетчица нас отговорила, сказавши: «Мальчики, зачем вам пить эту гадость, да еще с наценкой».

Была пара продовольственных магазинов и маленький рыночек, где мы покупали помидоры и фрукты.

Было, наверняка где-то еще здание местной власти, но не у набережной. А мы от набережной далеко не отходили, незачем было.  

Центром общественной жизни Планерского были бочки, из которых продавали разливное сухое вино. Собственно, это были не бочки, а цистерны, в Ленинграде, да и по всей стране в таких продавали квас и иногда молоко. Бочек было две, в одной литр вина стоил 1 рубль, в другой – 80 копеек, но оно было на любителя, с горчинкой. Меня это устраивало, я любил «Гурджаани», так что, экономя деньги, не жертвовал качеством. Днем у бочек очереди были небольшие, человек 5-7. Мы проводили все дни на пляже и время от времени бегали прямо в плавках к «бочкам», благо они стояли тут же, под боком.. Вино наливали в обычные пивные кружки 0,5 и 0,25 л. Мы брали «маленькие», вино на открытом воздухе на крымском солнце пьется удивительно легко и приятно, так что  на протяжении всего дня у нас было приподнятое настроение, но не более того.

А вечером «бочки» закрывались, и торговля шла в стационарном ларьке, который, правда, был художественно оформлен в виде огромной бочки. В первый же день мы разговорились на пляже со «старожилами», которые объяснили, что после приезда сразу надо идти в магазин, чтобы купить самую дешевую стеклянную трехлитровую банку консервов. Это были маринованные зеленые помидоры, содержимое стоило чуть ли не дешевле самой банки. Помидоры можно было съесть, а лучше выбросить, чтобы банка освободилась побыстрее. И с этими банками народ приходил с наступлением темноты к ларьку-бочке, чтобы запастись вином на вечер и ночь. Тут уже очередь выстраивалась нешуточная, но это было не в тягость, само стояние в очереди было приятной процедурой. Что-то вроде собрания клуба по интересам. В очереди непременно оказывались знакомые – старые или новые, с которыми встретились в Планерском, и время проходило в разговорах, весело, в дружеском общении.

Вообще-то очереди – это одно из самых неприятных воспоминаний об СССР. Вся жизнь была неразрывно связана с очередями. В промтоварных магазинах долго стоять не приходилось – если только там не выбрасывали какой-нибудь дефицит. Но промтоварные магазины – это все-таки не каждый день, как продовольственные. А за едой очереди стояли всегда. Если продавали обычную нехитрую советскую еду, то очереди были просто длинные и долгие. Скажем, в «стекляшке» возле дома неизменно приходилось подолгу выстаивать очереди за картошкой, которую отпускала вечно поддатая продавщица Валя с красными, потрескавшимися пальцами, торчащими из грязных белых нитяных митенок.  Пахло из подсобки овощного отдела, отвратительно – зимой картошка, капуста и лук всегда были полугнилые.  А уж когда появлялась дефицитная еда очереди могли стать и многочасовыми – например, в уличные ларьки за сладким перцем в августе…

Помню субботы, когда с утра ходил в молочный магазин. С утра там можно было купить разливное совхозное молоко для дочки (это молоко действительно было похоже на молоко, в отличие от бутылочного) и совхозный же («рощинский») творог, который тоже был похож на творог, в отличие от творога в пачках. Магазин открывался в 8 утра, но прийти надо было как минимум на полчаса раньше, чтобы занять очередь в первых рядах – молока и творога хватало ненадолго, так что опоздавшим не доставалось. В очереди раздражены были все, почти всегда возникали какие-то ссоры и скандалы, кто-то пытался влезть без очереди, к негодованию честно стоящих…

Было это противно и унизительно, настроение с утра было испорчено. И ведь это выходной, которого ждешь всю неделю…

У очень мною любимого Клячкина есть две песни об очередях. Отчаянно-горькая «В гастрономе» («Сильнее кошки зверя нет») https://z1.fm/song/2869880 и спокойно- безнадежная «Песня об очередях («Торчит зеленый воротник») https://z1.fm/song/2920456. В них очень переданы мои ощущения. За это я, наверно, и люблю Клячкина – он писал и пел то, что писал и пел бы я, если бы умел.

Но были и в Ленинграде «хорошие» очереди, в которых люди были дружелюбны и общительны. Это очереди в пивные ларьки.  Там обстановка была совсем иная. Люди стояли спокойно, общались, шутили, без очереди никто не лез. Два-три раза мне довелось стоять в очереди в пивной ларек утром 8 марта. Это было очень трогательно. В обычные дни очередь состояла исключительно из мужчин, но в эти праздничные утра к ларьку всегда приходили дамы. Их отличительной особенностью был не вполне здоровый цвет лица – от багрового до синюшного, неизменный фонарь под глазом и далеко не полный комплект зубов. Дамы скромно пристраивались в хвост очереди, но мужчины неизменно галантно поздравляли их с праздником и предлагали им пройти без очереди. Дамы просто расцветали от такого уважительного отношения и с гордо-смущенным видом шли к заветному окошечку ларька. Прямо на душе теплело, когда наблюдал за этим в неизменно серое, промозглое утро.

А в Планерском в очереди к бочке обстановка была еще лучше, поскольку не было алкашей, практически не было похмельных, в основном – сплошная студенческая молодежь, так что разговоры в очереди были гораздо занимательнее, чем в очереди к ленинградскому пивному ларьку.  

Купивши вино, шли к кому-нибудь (мы гостей не приглашали ввиду полного отсутствия мебели в нашем жилье), и начиналось долгое веселье. Именно веселье, никто не напивался всерьез (сухим вином это сложно сделать), и какая-то очень дружеская атмосфера всегда была за столом, за котором сидели и старые друзья, как мы, и люди, с которыми только познакомились. Но было четкое ощущение, что все мы одной крови.  

 По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

В Крыму – Планерское

В итоге мы добрались до Планерского.

Это место было выбрано в качестве конечного пункта путешествия не случайно. Были о нем наслышаны. О старом, коктебельском периоде, мы читали у Эренбурга – там, где он о Волошине писал. А о нынешнем Планерском знали из двух песен. Одну написал Ким, вторую - Владлен Бахнов, но на пленке Кима, которая у нас была, он пел обе. Эти песни – вместе с рассказом Кима об истории их появления, можно послушать здесь: https://www.youtube.com/watch?v=C8GKQeCh3Qo Правда на той нашей пленке, записанной году в 64,  Ким пел эти песни гораздо лучше. Впрочем, и сами мы были тогда моложе и лучше качеством.

Надо сказать, что Бахнов в своей песне изложил содержание статьи Первенцева очень сдержанно. Песня смешная, она никак не передает ту дикую злобу, с которой написана статья (https://2211103.livejournal.com/73022.html) . Видно, чем-то очень крепко досадили наши ровесники Первенцеву, когда он отдыхал в писательском доме отдыха в «Коктебле». Это явно личное, убеждения или желание выслужиться здесь ни при чем.

Но, так или иначе,  мы в итоге поняли, что Коктебель, Планерское, – это место, куда съезжаются «наши», и решили что и нам туда.

Стало быть, добрались до Планерского, я нашел Таню. Все было замечательно, но нам с ребятами нужно было как-то обустраиваться. Путешествие наше пока что подошло к концу (предстояло еще возвращение, но это потом), так что мы перестали быть бродягами. Мы перешли в категорию бездомных, а в этом ничего привлекательного не видели. Так что решили найти какое-то жилье. Деньги у нас на это были. Стали ходить по поселку (он был небольшой), искать комнату. Оказалось, что найти комнату непросто, все было занято. Пришли в очередной дом, хозяин сказал, что свободных комнат нет. Но мы увидели, что к дому сооружается пристройка – веранда. Веранды тоже сдавали летом приезжим. Эта веранда была не вполне достроена. Имелись стены и крыша, но не было застекления и двери, не был настлан пол, естественно, не было мебели. Мы прикинули, что это нам вполне подошло бы. Без стекол еще лучше, жарким летом на юге в домах спать душно, а здесь, на веранде, продувание со всех сторон. И мебель нам не требовалась. Главное – крыша и стены имелись.   Так что мы спросили у хозяина, не хочет ли он сдать нам эту веранду. Он изумился, но, понятно, согласился. Тогда стандартная цена на жилье на Черном море – что в Крыму, что на Кавказе, - составляла рубль с человека. Хозяин сказал, что, поскольку помещение не вполне комфортное, он готов сделать нам скидку – 80 копеек с носа. Мы подняли его на смех и предложили 30. Сошлись на 50. Сделка была взаимовыгодная – хозяин получал полтора рубля в день «просто так» - не утруждаясь уборкой и не тратясь на постельное белье. А мы понимали, что дешевле нам в любом случае ничего не найти. Так что тут же и вселились.

Мы говорили, что в этой поездке нам будет везти по определению. И во время поездки нам везло во всем, включая погоду. А тут - в первую же ночь, что мы ночевали под крышей, прошел страшный ливень, в Ленинграде мы такого не видели. Так что нам опять повезло.   

 

По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

В Крыму – два лучших дня на пути в Планерское

…и впереди был целый день, в котором не должно было быть ничего, кроме хорошего.  

Но на этом пути к Планерскому, который занял больше недели, были два лучших дня. По-моему, это было где-то между Алуштой и Гурзуфом, точно не помню.

Рано утром мы ехали в очередной попутке по берегу моря. И выехали в такое место, где справа от дороги был обрыв. Под обрывом было невероятно чистое, прозрачное море, видны были все скалы на дне. А на повороте внизу открылась полоска пляжа.  Мы не сговаривались, но кто-то попросил водителя остановиться. Очень захотелось спуститься к морю. Обрыв был практически отвесный, высота была несколько десятков метров. Но нам удалось найти место, где спуск был более пологий, и имелись выступы и расщелины. Стали спускаться. Спускаться по крутой скале в сандалиях и с сумками, висящими через плечо, было весьма непросто. Кстати, я впоследствии познакомился с парнем, занимавшимся скалолазанием, и он мне рассказал, что советские скалолазы (во всяком случае, рядовые, не какие-то большие мастера) лазили по скалам в галошах фабрики «Красный треугольник» на босу ногу. Самая подходящая была обувь для этой цели. Но мы справились и в сандалиях, хотя времени это заняло немало. Внизу перевели дух после спуска, стали осматриваться. И увидели, что из скалы сочится вода. Попробовали – пресная. Родник. Вокруг, сколько хватает глаз, ни души. Только море и скалы. И очень нам показалась заманчивой идея остановиться здесь на пару дней, уж больно хорошо. И вода есть. Проблема была в том, что у нас не было никакой еды. Можно было, конечно, подняться наверх, сгонять в ближайший городок и купить. Но спускаться еще раз не слишком хотелось (подниматься-то легче, это мы знали). Решили пока что искупаемся, а там видно будет. И тут нам повезло. Практически сразу у границы пляжа дно обрывалось на достаточно большую глубину. И скалы на дне. Мы нырнули – и обнаружили на скалах большую колонию мидий. Нам их пробовать раньше не доводилось, но мы знали, что они съедобные. Так что проблема с едой была в принципе решена. Беда в том, что на берегу не было дров для костра, да и варить мидии было все равно не в чем – котелок мы в свой поход не взяли, были у нас только небольшие эмалированные миски и кружки. Решили попробовать мидии сырыми. Оказалось вполне съедобно. Так что проблема была решена окончательно. И два дня мы провели на этом пустынном берегу, пили воду из родника и ели сырых мидий.  И было это просто потрясающе. Солнце днем, звезды ночью, море круглые сутки – и ни души, за все время мы не видели ни одного человека, только слышали, как сверху проезжают машины, и то не часто, место было какое-то достаточно глухое.  

К тому же за эти дни мы решили наш давний спор. В институтские годы мы много играли в преферанс, выигрывали, проигрывали – и все время спорили о том, кто лучше играет. Но доказательств не было ни у кого, так что спор оставался нерешенным. И тут мы решили разобраться по гамбургскому счету.  Два дня, что мы провели на этом берегу, мы играли в преферанс с утра до наступления темноты. Перерывы делали на купание и сбор мидий. Итоги подвели только вечером второго дня. Обычно проигрыш/выигрыш после 3-4 часов игры составлял сотни вистов – преферансных единиц измерения. У нас после двух дней в итоге я выиграл 1 вист, Леня остался в нулях, а Юра проиграл один вист. С тех пор я с полным правом говорил, что играю из нас троих лучше всех, и Юре с Леней нечего было возразить.

Мы провели на этом берегу два дня и две ночи, утром третьего дня вскарабкались на обрыв и снова пустились в путь. И, сколько веревочке ни виться… В итоге мы добрались до Планерского.

 

По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

 В Крыму

 Тогда, во время поездки, мы не анализировали, конечно, свои ощущения, не до того было. Но сейчас, вспоминая (а поездка очень запомнилась), я думаю, что главным было ощущение полной свободы. Мы не зависели ни от кого и не от чего, не нужно было никуда спешить, не было ощущения, что что-то «нужно» сделать, никто нам не давал указаний и распоряжений. Плюс мы не смотрели телевизор, не слушали радио, газеты почти не читали (только «Советский спорт», если удавалось купить), так что на какое-то время стали недоступны для советской пропаганды.

Правда, полной свободы в принципе все же не было, поскольку нас было трое, и нужно было как-то договариваться о том, когда и куда двигаться (или, наоборот, где и  когда  остановиться). Но с этим проблем не возникало. За многие годы дружбы у нас никогда никаких размолвок не случалось,  и в этой поездке мы мыслили как бы в унисон, если кто-то что-то предлагал, двое других были согласны, так что спорить и обсуждать было не нужно. Я, правда, хотел в какой-то степени побыстрее оказаться в Планерском, но не настолько, чтобы это портило мне настроение.

И было еще очень важное – море. Я впервые побывал на море в 15 лет с родителями, помню, как был взволнован, когда знал, что подъезжаем, что вот-вот оно покажется (привычный с детства Финский залив на море никак не тянул), и как было здорово на море, как я любил смотреть на него. А теперь я живу у моря, и мы ходим туда на рассветах и закатах, и они каждый день разные, и зрелище это никогда не надоедает. Но там, в Крыму, и на следующий год, на Кавказе, было все-таки по-другому, такого уже больше не было. Днем – ладно, пляж, море; пляжи мы выбирали, конечно, чтобы людей поменьше, но это было обычно. А вот вечером… На ночевку мы уходили за пределы населенных пунктов, чтобы было совсем уж никого. Спали мы под открытым небом, палатки у нас не было. Когда мы планировали поездку, люди, с которыми мы делились планами, и взрослые, и сверстники, неизменно спрашивали: «А как же вы без палатки? А если дождь?» А мы неизменно отвечали: «Дождя не будет». Здесь столь же неизбежно следовал вопрос: «А откуда вы знаете», и мы отвечали: «Потому что нам везет по определению».

И это правда. Нам везло. Дождей не было. Точнее, был – один раз. Когда мы приехали в Планерское и сняли там жилье (комнатой это назвать было никак нельзя), проливной южный дождь «стеной» (в Ленинграде таких ливней не бывает) пошел в первую же ночь, которую мы проводили под крышей.

Стало быть, мы выбирались на пустынный берег и располагались там незадолго до заката. Садились ужинать. Ужины были стандартные – хлеб, сыр, помидоры и вино. Потом солнце садилось, темнеет на юге быстро. В темноте, перед сном, мы купались напоследок и укладывались. Одеяла складывали вдвое – на нижнюю половину ложились, верхней укрывались. Разговаривали, курили,  смотрели на звезды над головой, слушали, как море шумит. Таких звезд в наших северных краях не увидишь – там, в Крыму, их гораздо больше, и они ярче. Потом засыпали.

Правда, пляжи в Крыму галечные, и галька поначалу очень ощущалась через тонкое одеяло, врезалась в спину или в бок. Но мы быстро научились – если поворочаешься немного, галька «обомнется», и лежать станет если не мягко, то, по крайней мере, не больно. Во всяком случае, спали мы прекрасно, уставали за день, да и вина к ужину всегда было достаточно… Просыпались, правда, рано, нас будило солнце, которое вставало из-за моря, мы открывали глаза, смотрели на солнце, на море, и было хорошо на душе. Потом мы вставали, шли в воду, и впереди был целый день, в котором не должно было быть ничего, кроме хорошего.  

 

По Крыму и Кавказу (1966-67)

(продолжение)

 В Крыму (с отступлением про газировку)

 И отправились в Ялту…

Мы не интересовались тогда туристскими достопримечательностями, так что ни Ялта, ни другие крымские города и городки, в которых мы побывали, или которые проехали, ничем особенным не запомнились. Кроме Гурзуфа, построенного уступами на скалах, с узенькими улочками, спускающимися к морю и одноэтажными каменными домами…  Вроде как что-то такое средневековое получалось.

Так что в Ялте мы не стали искать дом-музей Чехова. Побывали, правда, в Никитском ботаническом саду, но только ради тени. В Ялте тогда было очень жарко. И главное воспоминание о Ялте связано вовсе не с достопримечательностями. Все мы с раннего детства привыкли, что на улицах стоят тележки, с которых продают газированную воду в граненых стаканах. Рядом с тележкой стоял черный баллон с углекислым газом, на прилавке стояла стойка, в которой были закреплены емкости с сиропом ядовито-темнокрасного цвета. Был фонтанчик, с помощью которого осуществлялось чисто символическое мытье стаканов.  Продавали воду тетки, которые все были похожи друг на друга – неопределенного возраста и толстые. Других, видимо, на эту работу не брали. Кстати, точно такие же тетки продавали на улице мороженое из тележек и квас из цистерн, а также пиво в ларьках – но с пивными-то ларьками мы, понятно, стали иметь дело не в раннем детстве.

Стакан «чистенькой», без сиропа, стоил гривенник (после денежной реформы 61 года – копейку). Стакан воды с сиропом – 3 копейки, с двойным сиропом – пять. С двойным сиропом – это было очень сладко и вкусно.

Но к середине 60-х таких тележек в городе не осталось. Их заменили красные автоматы, которых в городе было немало. Цены не изменились, но «с двойным сиропом» автомат не выдавал, а апельсиновый сироп, которым были заправлены все автоматы, был невкусный.  

В связи с газировкой вспомнил еще «лягушатник» - знаменитую мороженицу на Невском, с обитыми зеленым плюшем диванами вдоль стен. Я в детстве бывал там редко, обычно-то заходили с бабушкой в мороженицы попроще, которые были поближе к дому, Правда, в таких мороженицах мороженое было точно такое же. Но в «лягушатнике» было очень роскошно, а, главное, там подавали газированную воду в сифонах, это было очень круто, я так мечтал, чтобы и дома был сифон. Но тогда сифоны не продавали, а много лет спустя, когда они появились в продаже, любовь к газировке прошла…

Так вот, в Ялте мы увидели такую тележку с газировкой. Но, подойдя, выяснили, что газируют не воду, а сухое вино. Можно, как и в случае с водой, «чистенькое», а можно – с сиропом, при желании – двойным. Цены были демократические. В то время в Крыму разливное сухое вино стоил0 20 копеек (а сортом похуже – 18) стакан. Мы попробовали все три варианта – нам понравилось, хотя с двойным сиропом было все-таки слишком сладко, мы сладкие вина не любили. А с ординарным – нормально… Больше я нигде никогда такого не видел. Получалось не хуже «советского шампанского», которое мы, правда, не жаловали.