Выставка Ван Гога

21 февраля мы побывали на выставке Ван Гога в Герцлии (а не в Нетании, как я написал раньше; в Нетании мы были осенью на замечательной выставке Макаревича и Галицкого «Сухое и крепленое»). Эта поездка состоялась в другой (или, точнее, в прежней) жизни, когда сесть в заполненный автобус и отправиться на выставку со множеством зрителей было вполне естественно. Про коронавирус разговоры уже шли, но это было где-то далеко, в чужих краях, а в Израиле на тот момент (проверил сейчас) был 1 (один) инфицированный, прилетевший из-за границы. Так что мы без всяких раздумий отправились в поездку. Это была экскурсия. Выехали очень рано, зато добрались быстро, к открытию, так что приехали, когда народу на выставке было немного, и не пришлось долго стоять в очереди. А после выставки нас еще отвезли в парк, где в ту пору всеобщего цветения в Израиле цвели черные ирисы. Утверждают, что ирисов такого оттенка больше нигде в мире нет.

Но сперва о выставке. Я не буду пытаться передать свои ощущения, впечатления, я не Томас Вулф. Попробую просто вкратце описать, что увидел.

Мы знали, что картин на выставке не будет. Нечто подобное уже было в Израиле несколько лет назад – выставка того же  Ван Гога, на которой картины проецировались на стенах огромного зала, сменяя друг друга. Качество изображения, цветопередача были на высоком уровне. Но в прессе писали, что нынешняя выставка – это уровень несравненно более высокий.

Начался осмотр выставки с очереди. Небольшой, минут на 15 (когда мы уходили, выстроился уже длинный хвост). Очередь стояла перед небольшим закутком, в котором сидели люди со шлемами на головах. Выглядело это так.

Пока стояли в очереди, можно было посмотреть по телевизору фильм. На экране был, как мы вскоре поняли, Арль, места, где Ван Гог писал там картины (картины эти выплывали на фоне изображения соответствующего места).

Подошла наша очередь, мы зашли. Меня посадили на вращающееся кресло, нацепили на голову шлем, подключили кабель. Заиграла какая-то музыка, и я впервые в жизни оказался в виртуальной реальности. Конкретно – в комнате, в той самой «Спальне в Арле». Эффект присутствия был полный. Я видел комнату глазами Ван-Гога, с круговым обзором. Я быстро понял, что вращающееся кресло было установлено, чтобы можно было смотреть вокруг, не вертя головой. Из комнаты я как бы вышел на лестницу, она была крутая, хотелось схватиться за перила. Спустился, вышел в дверь – и оказался на улице Арля, какой она была во времена Ван Гога. И началось движение по этим улицам. С остановками в местах, которые присутствуют на картинах. И появлялась картина – для сравнения. Я прошел по городу – мимо того самого кафе, вышел в поля – с теми самыми стогами и косарями (которые лежали – и дышали!), с теми самыми подсолнухами и теми самыми красными виноградниками. В поле цветы были вокруг – и прямо под ногами; и все было «как настоящее», как будто действительно видишь все это в реальности. Потом зашел в тот самый лес. Тем временем стало темнеть, и когда я вышел к Роне, было уже совсем темно, и в воде отражались звезды. И небо над головой было звездное, я посмотрел в это небо – и вдруг поднялся в него, и оказался среди звезд, а внизу, вдалеке, виднелся Арль…

Продолжалось все это минут 15, которые я никогда не забуду, наверно, даже когда окажусь в маразме.

Про вторую часть экскурсии напишу завтра (если не отвлекусь, но в любом случае напишу обязательно: самому охота вспомнить лишний раз и пересмотреть фотки и видео).    

Тем, кого интересуют вопросы, связанные с коронавирусом, хочу рекомендовать прочитанную вчера статью «Реальные ковидиоты: люди, отказывающиеся от маски и соцдистанцирования, имеют более низкие когнитивные способности» https://m.newsru.co.il/health/14jul2020/covidiot.html

Первоисточник – статья в Daily Mail  

https://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-8519169/Real-covidiots-People-refuse-wear-mask-lower-cognitive-ability-new-study-shows.html

Я люблю фантастику

Вчера вспомнил Бредбери – и потянулась цепочка к фантастике в целом. Фантастику я читал и читаю всю жизнь – с тех пор, как начал читать «толстые» книги и до сих пор. Первым фантастом, которого я узнал, был Жюль Верн. Но в середине 20 века Жюля Верна трудно было считать фантастом. Конечно, в Википедии написано, что он был «основоположник жанра научной фантастики», но его фантазии, возможно, поражали его современников, а для ребенка моего поколения подводные лодки и самолеты были обыденностью, воздушный шар был гораздо большей диковинкой, чем какой-то странный летательный аппарат тяжелее воздуха. Воздушного шара-то я никогда не видел, а на самолете уже летал. Так что Жюль Верн был для меня скорее автором романов о путешествиях и приключениях. И реально с фантастикой я познакомился позднее, в 4-ом классе, когда прочитал в «Технике молодежи» роман Гамильтона «Сокровища Громовой Луны». Потом таких космических боевиков я прочитал множество, и Гамильтон не лучший из авторов этого жанра. Но для меня он был первым, и впечатление было ошеломляющее. Я читал этот роман, сидя в школьной библиотеке. Я проводил там в ту пору много времени. С библиотекаршей у нас были доверительные отношения. Она не могла выдавать домой мне, младшекласснику, книги «для старшего и среднего школьного возраста», не положено было. Но позволяла мне читать все, что было в библиотеке, сидя там. И прочитал я там немало.

А на следующий год, уже в 5-ом классе я прочитал в той же «Технике молодежи» «Туманность Андромеды» Ефремова. Первую, «космическую» часть. Тоже весьма впечатлило. Правда, когда я через какое-то время одолел и вторую, «земную» часть, я был разочарован. Книга показалась мне невыносимо скучной. Потом прочитал чью-то фразу о том, что главная беда Ефремова заключалась в том, что он населил будущее людьми, начисто лишенными чувства юмора. Очень справедливо. Но той же справедливости ради следует сказать, что в своих исторических романах он не был столь зануден. Наверно, далекое прошлое казалось ему гораздо более увлекательным, чем коммунистическое будущее.

В ту пору ассортимент отечественного рынка фантастики был весьма скуден. Я тогда читал Александра Беляева, некоторые романы были интересны, но не более того. Был еще какой-то мутный Александр Казанцев, был скучноватый Обручев с его «Плутонией» и «Землей Санникова». Был отвратительный Владимир Немцов (он был мне отвратителен еще когда я его книги читал, так что когда через несколько лет я прочитал в «Комсомолке» его статью о «Попытке к бегству» Стругацких, написанную в популярном в литературной критике СССР жанре политического доноса, меня это ничуть не удивило). Да, давно уже были написаны «Аэлита» и «Гиперболоид» Алексея Толстого, но я у него люблю только «Буратино» и «Детство Никиты». Хотя финал «Аэлиты» впечатление произвел. Но где-то с конца 50-х – начала 60-х в фантастике начался бум. Начали печатать зарубежных фантастов, сперва Лема, а потом, во все больших масштабах, американцев. Это был просто прорыв,  новые издания появлялись непрерывно, только успевай следить и доставать. И, главное, появились Стругацкие. Первая книга – еще не «Стругацких», а япониста Аркадия Стругацкого – «Пепел Бикини» - вышла в 1957. Это была не фантастика, а реальная история японских рыбаков, попавших под радиоактивное излучение при испытаниях американской водородной бомбы. Это была слабая антиамериканская, пропагандистская книга. Но потом появился рассказ «Извне», «Страна багровых туч», «Путь на Амальтею», «Стажеры», а потом пошло-поехало.

«Страна багровых туч» не была шедевром, но там, в отличие от прочих советских (да и не только советских) фантастических книг герои если не казались реальными людьми, то, во всяком случае в них явно чувствовалось что-то человеческое (включая чувство юмора, кстати). А уже после «Пути на Амальтею» я полюбил Стругацких навсегда. Там герои были совсем уже живые, и книга была наполнена юмором, в том числе и черным, поскольку герои продолжают шутить, оказавшись перед лицом практически неизбежной гибели. Наверно, можно назвать момент, когда я полюбил Стругацких. Когда прочитал вот эту сцену (цитирую с купюрами, наступая себе на горло, а то и так слишком длинно получается):

— Кх… де мы? — прохрипел Юрковский.

    — Падаем, — коротко сказал Быков.

    Юрковский вздрогнул и поднялся.

— Кх… уда? — спросил он.

    — В Юпитер, — сказал Быков.    — О, — сказал Моллар, — в Юпитер?

    — Да. — Быков помолчал, ощупывая синяк на лбу. — Отражатель разбит. Контроль отражателя разбит. В корабле восемнадцать пробоин.

    — Гореть будем? — быстро спросил Дауге.

    — Пока не знаю. Михаил считает. Может быть, не сгорим.

    Он замолчал. Моллар сказал:

    — Пойду почиститься.

    — Погодите, Шарль, — сказал Быков. — Товарищи, вы хорошо поняли, что я сказал? Мы падаем в Юпитер.

    — Поняли, — сказал Дауге.

    — Теперь мы будем падать в Юпитер всю нашу жизнь, — сказал Моллар.

        — Х-хорошо ска-азано, — сказал Юрковский.

    — C"est le mot, — сказал Моллар. Он улыбался. — Можно… Можно я все-таки пойду чистить себя?

    — Да, идите, — медленно сказал Быков.

    Моллар повернулся и пошел из кают-компании. Все глядели ему вслед. Они услышали, как в коридоре он запел слабым, но приятным голосом.

    — Что он поет? — спросил Быков. Моллар никогда не пел раньше.

    Дауге прислушался и стал переводить:

    — "Две ласточки целуются за окном моего звездолета. В пустоте-те-те-те. И как их туда занесло. Они очень любили друг друга и сиганули туда полюбоваться на звезды. Тра-ля-ля. И какое вам дело до них". Что-то в этом роде.

    — Тра-ля-ля, — задумчиво сказал Быков. — Здорово.»

Я к тому времени вполне привык к тому, что герои советской литературы (а также театра и кино) не боятся смерти. И говорят в таких ситуациях что-то пафосное. А чтобы люди в таких ситуациях шутили и даже пели (причем не что-то вроде «Врагу не сдается наш гордый Варяг» - это было совершенно непривычно. Как, впрочем, и то, что на самом деле героям Стругацких страшно. Просто, с одной стороны, им стыдно показать свой страх, с другой – они пытаются подбодрить остальных». Героизм с человеческим лицом – большая редкость в советском искусстве. В принципе такое стало возможно только после наступления хрущевской оттепели. До того советским людям однозначно надо было без размышлений и рефлексий становиться героями, когда прикажут.

В тот момент до появления настоящего шедевра Стругацких – «Трудно быть богом» оставалось 4 года. До выхода «Понедельник начинается в субботу», книги, которая принесла Стругацким всесоюзную известность, которую стремительно растащили на цитаты, которую с восторгом читали даже люди, не интересующиеся фантастикой, - 5 лет.

От Ван Гога к Брэдбери

Вчера комментарий Матвея заставил меня вспомнить недавнюю выставку Ван-Гога в Нетании. Эта выставка произвела на меня огромное впечатление – при том, что там не было картин. Выставка чисто «технологическая». Решил написать об этом, а когда собрался начать, понял, что не смогу передать словами свои ощущения. Не хватает слов. И вспомнился рассказ Брэдбери «О скитаньях вечных и о Земле». Может, кто-то из тех, кто читает мой блог, этого рассказа не знает. Но я не стану пересказывать его содержание. Есть такой анекдот:

- Ой, этот Карузо! Столько шума - “хороший певец, хороший певец”... А он и фальшивит, и картавит!

- А ты что, слушал Карузо?

- Нет, мне Изя напел!

Так вот, я не хочу ставить своих читателей в положение героя этого анекдота, а самому оказаться в положении Изи. Поэтому скажу только, что основная идея рассказа заключается в том, что для описания великих событий нужен великий писатель. Для меня выставка Ван Гога стала поистину великим событием. Но великого писателя для описания этого события у меня нет, поэтому напишу сам, как сумею. Но не сегодня. Сегодня мне захотелось написать о Брэдбери, раз уж он пришелся к слову.

Я с детства и по сию пору очень люблю фантастику. На первом месте для меня безоговорочно стоят Стругацкие. Тут и обсуждать нечего. А вот кто второй, сказать сложно. Говорят, что когда Пеле спросили, кто второй футболист мира (подразумевалось по умолчанию, что первый, безусловно, он), Пеле будто бы ответил: «Вторых много». Вот и для меня «вторых» в фантастике как минимум трое. Брэдбери, Шекли и Азимов. Но все-таки Бредбери, наверно, «вторее». Шекли и Азимов – это именно писатели-фантасты в чистом виде. Они придумывали интереснейшие сюжеты, их книги – это игра ума, а в случае Шекли – еще и замечательная игра слов. Но для меня они все-таки главным образом авторы двух книг (хотя у них, конечно, много хорошего и интересного). У Шекли это «Обмен разумами» и «Билет на планету Транай», у Азимова - цикл рассказов «Я робот» и роман «Конец вечности». А Брэдбери для меня просто писатель, большой писатель, который использует (не всегда) фантастические сюжеты. Обычные фантасты рассказывают истории, более или менее увлекательные. В основном - каким-то среднеарифметическим языком. Запоминаешь историю, а не слова, которыми она изложена. Брэдбери рассказывает о своем отношении к жизни, причем его язык – это язык настоящего большого писателя, без всяких скидок на жанр. Я много раз перечитывал «Марсианские хроники». И до сих пор, когда я читаю последние абзацы «Третьей экспедиции» с заключительной фразой «И в тот день в городе никто не работал», у меня мороз по коже. На мой взгляд, у Брэдбери две основных темы – тоска от того, что мир не такой, каким хотелось бы его видеть, и никогда не станет таким, что такой он разве что в книгах. И отсюда - глубокая любовь к литературе. Такую искреннюю любовь к любимым авторам и к литературе в целом, такое преклонение перед любимыми авторами не часто встретишь у профессионального писателя. Я, наверно, всего одного могу назвать – Юрия Олешу, его «Ни дня без строчки». Меня еще в детстве поразила фраза в его рассказе об одной из встреч с Маяковским: «Мне радостно,  что он общается со мной». Кто еще может сказать такое про более знаменитого и талантливого коллегу (привет Дмитрию Быкову). Наверно, Брэдбери мог бы, доведись ему встретится с Томасом Вулфом… Эти две темы Брэдбери близки мне, потому я, наверно, и люблю так его книги. Сам бы писал что-нибудь такое, но не дал бог таланта.

Помню первую книгу Брэдбери, которая попала ко мне в руки. Тоненький сборник в бумажном переплете. На обложке маленькая картинка, по-моему, очень удачная иллюстрация основной темы Брэдбери – ракета на лужайке перед типовым домиком из американского предместья. Потом были «451 по Фаренгейту» в красно-черном, огненно-дымном переплете. Потом – «Марсианские хроники» в дешевом издании на английском, я купил эту книгу в букинистическом на Литейном, возле магазина подписных изданий. И потом на протяжении многих лет много-много других книг. В «Покровских воротах» Савва Игнатьевич вспоминает часы с гравировкой «Спасибо за сладостные секунды». Я мог бы сказать то же самое Брэдбери, только речь шла бы не о секундах, а о многих-многих часах на протяжении десятилетий.  

Я люблю импрессионистов.

Я люблю импрессионистов. Вообще, "как класс". А первая любовь – Клод Моне. Я даже помню, как эта любовь возникла. Мне было уже 11 лет, когда я впервые пришел в Эрмитаж. До этого был Архангельск, я приезжал в Ленинград только на летние каникулы, и сразу ехали на дачу. А потом с дачи в город – и обратно в Архангельск. А когда вернулись в Ленинград окончательно, отец повел меня в Эрмитаж. Я совершенно не помню своих первых впечатлений от музея в целом, хотя до того ничего подобного не видел. Для меня эта история начинается с лестницы на третий этаж (на третьем этаже – залы современной живописи, если, конечно, можно считать картины импрессионистов современной живописью). Именно с лестницы, поскольку на стене над верхним пролетом лестницы висел «Танец» Матисса. Я опять-таки раньше ничего подобного не видел (мое знакомство с живописью на тот момент ограничивалось просмотрами толстой папки с репродукциями картин из Русского музея и репродукциями в книжке «Повесть о художнике Федотове» Виктора Шкловского (прекрасный, кстати, художник был Федотов). При таком багаже знаний о живописи, понятно, Матисс вызвал у меня сильное недоумение. А потом в одном из первых залов отец подвел меня к небольшой картине и сказал, что это его любимая. Я тоже занедоумевал, поскольку на картине практически ничего не видно было – какие-то бледно-фиолетовые разводы. Но отец сказал: «А ты присмотрись, посмотри подольше». Я вгляделся, и вдруг постепенно стало проступать изображение: река, мост, лодки на реке, фабричные трубы и силуэт города на другом берегу. «Мост Ватерлоо». Это было просто волшебство какое-то. Впечатление от остальных картин, которые увидел в тот раз на третьем этаже, кроме этих двух, не помню совершенно. А это воспоминание - очень четкое. С тех пор я всю жизнь, вплоть до отъезда, ходил в Эрмитаж. Один, с друзьями, с женой, потом – с женой и дочкой. И всегда торопился на третий этаж. К старой живописи я отношусь в целом довольно равнодушно. Кроме, разве, испанцев – так их в Эрмитаже совсем мало. Как, впрочем, и в других музеях мира… Так что я, заглянув к Эль Греко, по остальным залам пробегал рысью, торопясь на третий этаж кратчайшим путем. Постепенно полюбил и остальных. Кроме, разве, Ренуара – он мне всегда казался слишком слащавым. А Матисс начал мне нравиться довольно быстро. Включая тот самый «Танец». А больше всего из того, что висело в Эрмитаже – «Разговор». Очень долго не мог привыкнуть к Ван-Гогу. Привык только во вполне уже зрелом возрасте; Ван-Гог – моя поздняя любовь. Но главной любовью в живописи для меня с того самого первого раза так и остался на всю жизнь Клод Моне. Самое сильное впечатление (кроме, понятно, первого) – это его бесконечные пруды в музее Оранжери, там 8 огромных полотен развешены по стенам двух круглых залов, так что оказываешься как бы в центре пруда среди лилий.  Впечатление было бы еще сильнее, если бы не бесчисленные японские туристы, которые непрерывно фотографировали друг друга, чуть ли не облокотившись на стену с картиной…

Я ходил в Эрмитаж, смотрел картины, а об импрессионистах много узнал из книги из двухтомника Ревалда – «История импрессионизма» и «История постимпрессионизма». Прекрасное (по тем временам) издание, интереснейший текст, качественные репродукции. Первый том выше в 1959, его купили родители, и я его не читал, а просто изучал. А второй том, «История постимпрессионизма» вышел в 1962, и его купил уже я – “with the little help of my friends" (хотя на самом деле помощь моих друзей оказалась не маленкой, а решающей). Летом 63 года, после первого курса, мы работали на стройке в Выборге. Платили нам какие-то копейки, так что с деньгами было туго. Накануне отъезда у всех оставались какие-то именно копейки. И в тот день зашли напоследок в книжный магазин – и увидели «Историю постимпрессионизма». Про то, чтобы всем купить (стоила книга, наверно, четыре-пять рублей), и речи не было. Решили, что раз у меня есть первый том, то и второй надлежит купить мне. С условием, что всем почитать дам. После этого стали выворачивать карманы в самом прямом смысле, и наскребли мелочью на книжку, оставив деньги только на электричку и на автобус-метро до дома. Хватило в обрез. Так что в тот вечер на ужин у нас, помню, был хлеб с луком, а завтрака не было вовсе. Всю жизнь был благодарен ребятам за эту книгу.  

 Матисс "Танец"

 Моне "Мост Ватерлоо"

 Матисс "Разговор"

Зал Моне в музее Оранжери

Зал Моне в музее Оранжери

Оккупация

(продолжение с отступлением)

Вторая история отчасти совпадает с первой. Сотрудники нашего ЛНПО Электроавтоматика отбывали барщину в совхозе в Кингисеппском районе (это на юго-западе Ленинградской области, недалеко от Эстонии). И как-то, было это в 70-е, разговорились мы с престарелой семейной парой местных старожилов. Выпили с ними, подружились и стали расспрашивать про военное время. И вот что они нам рассказали.

Перед приходом немцев колхозное начальство и коммунисты ушли в лес, в партизаны. Потом пришли немцы. Назначили старосту, записали добровольцев в полицаи и ушли. И больше в деревне не показывались (место глухое, далеко от железной дороги и шоссе). Деревенские стали жить своим хозяйством. Партизаны сидели в лесу тихо, поскольку воевать им было не с кем – немцев в округе не было. По ночам партизаны приходили в деревню за продуктами и самогоном. Полицаи делали вид, что ничего об этом не знают. И продолжалась такая жизнь до тех пор, пока в деревне не прознали как-то, что Красная армия на подходе.  Может, канонада стала слышна, не помню. Тогда партизаны пришли в деревню днем и, имея значительный численный перевес,  схватили полицаев и старосту и повесили их. После этого вернулись свои, и деревенских опять загнали в колхоз.

Теперь я, как Шахерезада (на днях начали было смотреть новый сериал «1001», о котором напишу потом), плавно перейду к другой истории – о нашей колхозной барщине.

К тому моменту колхоз превратился в совхоз, над которым наша контора «шефствовала». То есть отправляла людей в совхоз на всякого рода работы с мая по октябрь включительно. Применялся вахтовый метод, в мае и октябре от нашей лаборатории в совхозе находился один человек, в летние месяцы – как минимум двое, а бывало, что и трое (при численности 30+ человек). Выезды были на 2 недели, но некоторые любители, не особо нужные на работе, просиживали чуть не весь срок. Посылали, с одной стороны, желающих, с другой, по возможности, людей, без которых,  мягко говоря, можно было обойтись на основной работе. Желающих обычно хватало, ненужных людей – тоже. Правда, иногда все-таки получалось, что и «ценные» кадры ехали, вплоть до немолодых уже ведущих инженеров. Но в основном ездила молодежь. Летом погода обычно была хорошая, на работе зарплату платили полностью, да еще в совхозе платили какие-то деньги, плюс бесплатное питание (а кормили неплохо, совхоз, к примеру, снабжал парной телятиной), так что ехали охотно. Водка в местном магазинчике была одним из товаров, входящих в скудный обязательный ассортимент. Так что было в «колхозе» весело. Я туда не рвался, но два раза все-таки съездил.

Без нас совхоз вряд ли выжил бы. На тех работах, которые нам поручали, местных мы не видели никогда. Что, впрочем, неудивительно, если им за эти работы платили по тем же расценкам, что нам. Но для нас-то эти смешные даже по меркам советских инженеров деньги были добавкой к основной зарплате. В итоге в совхозе местные женщины работали только в коровнике доярками, а мужики – шоферами и трактористами. Причем трезвыми на работе мы ни тех, ни других (я имею в виду шоферов и трактористов, не доярок) не видели. Но, видно, правда, что мастерство не пропьешь, они ухитрялись ездить без аварий. Даже если засыпали за рулем, предварительно съезжали на обочину. А на полевых и всякого рода подсобных работах были только мы. Из подсобных работ запомнилось, как искали добровольцев, чтобы вытаскивать утонувшую возле фермы в навозе корову.

Особо запомнилась вторая поездка. Летом. Погода была отличная, работали мы в основном «на сене» - ставили скирды, работа тяжелая, но азартная, а мы были молодые и здоровые. Жили мы в комнатке какой-то общаге втроем, я и мои друзья Боря Симкин и Дима Шнеерсон. Потом кто-то из русских коллег сказал мне, что нашу комнату все остальные называли любовно «наша синагога». Самое памятное воспоминание о том выезде в колхоз – это поездка в прицепе трактора. Там были ограждения высокие из металлического шестигранника, ехали мы, понятное дело, стоя, и когда прицеп качнуло на каком-то ухабе, я впилился лбом в этот шестигранник. Кровь потекла обильно, меня в той же тележке отвезли в медпункт, где медсестра мне перевязала голову. После этого мы с Димой и Борей стали обсуждать вопрос о диагнозе – произошло ли у меня сотрясение мозга. Мы знали, что в этом случае положено сознание терять. Я вроде не терял, а может и терял – на секунду, но не помню. Тогда Дима вспомнил, что в случае сотрясения от приема алкоголя становится плохо. Решили мы провести тест на сотрясение, купили поллитра и после ужина пошли приятным вечером на природу. Разлили по первой. Я выпил – вроде ничего. А у Димы с Борей не пошла. Так что в итоге я допил оставшееся, мы вернулись домой, Дима с Борей пошли спать, а я пошел на танцы, которые устраивали каждый вечер на дворе под окнами. На танцах я произвел некоторый фурор. Был с перевязанной головой, с пятном крови на повязке, да еще в старенькой кожаной (из заменителя, разумеется), куртке. Так что меня сразу обозвали красным комиссаром, видимо, учитывая и мое этническое происхождение. Тест я, стало быть, прошел, сотрясения у меня не было. Но шрам на лбу так и остался.  А меня досрочно отправили домой, как травмированного, что было кстати, поскольку колхозная жизнь мне уже приелась.

Оккупация

Я написал вчера про оккупацию: «Немцы были хуже. Как минимум, по отношению к евреям».

А потом задумался вот о чем. Я, к сожалению, достаточно хорошо представляю себе, что происходило с евреями на оккупированных территориях. Немало видел фильмов, читал книг,  слышал рассказы евреев, которым удалось уцелеть, и читал их воспоминания, причем написанные «для своих», не для печати. Но вот о том, как жили остальные, не евреи, в оккупации, я практически ничего никогда не знал, да и не задумывался об этом. В советское время повседневная жизнь людей в оккупации была как бы запретной темой. Освещались лишь два аспекта этой жизни – действия партизан и подпольщиков и зверства оккупантов. Еще был третий аспект – преступления «пособников»,  но это обычно был сюжет для какого-нибудь детектива о розыске таких «пособников» после войны. Никакие сведения об общем количестве таких «пособников» не публиковались. Поэтому на меня в школьные годы сильно подействовал рассказ отца. Он ехал в Минск и оказался в одном купе вдвоем с белорусом. Разговорились, выпили. По ходу разговора выяснилось, что попутчик – белорусский писатель, пишущий на военные темы.  И писатель этот сказал отцу, что в Белоруссии, «партизанском крае» согласно советской военной мифологии, число партизан и полицаев было примерно одинаковым. Мне очень запомнилось это, поскольку не укладывалось в привычную схему «официальных» сведений о войне.

Но в оккупации оказались десятки миллионов людей. Подавляющее большинство из них не были евреями, преступными пособниками и жертвами злодеяний нацистов.  Они просто жили. И вот о том, как жили эти люди, я практически ничего не знаю. Толчок в сторону этих размышлений я получил несколько дней назад, когда мы попытались смотреть новый российский сериал «Алекс Лютый» - как раз история поиска «пособника». Дальше первых двух серий дело не пошло, но из этих первых серий мы с изумлением узнали, что на оккупированных территориях работали школы. Обычные школы, отличающиеся от советских только тем, что в классе висит портрет Гитлера, а не Сталина. Показано там, как на уроке литературы поэзию изучают. Раньше мне как-то в голову не приходило задаваться вопросами, а тут я задумался: Стало быть, школы были, не может быть, чтобы сценаристы просто выдумали это. А что еще было? Были больницы, как организовывалось обеспечение продуктами жителей больших городов? Ведь не приходилось слышать, чтобы на оккупированных территориях люди миллионами умирали от голода, как при советской власти. А обеспечить продовольствием жителей большого города не так просто. Вопросов сразу возникло много. Буду искать ответы в интернете. Вчера начал. Отыскать не так просто, но кое-что удалось найти с первого захода.  Напишу подробно, когда наберу побольше информации.

Преступления немцев на оккупированных территориях широко известны. Но только евреев уничтожали исключительно за то, что они евреи – причем тотально, курс был на полное уничтожение. Остальных убивали наверняка и без причины, озверение на войне неизбежно. Но все же наиболее известные случаи массового уничтожения людей - Хатынь в Белоруссии,  Лидице в Чехословакии, Орадур во Франции – были вызваны действиями партизан и диверсантов (что, конечно, не оправдывает убийц мирных, ни в чем не повинных людей). А там, где партизаны не проявляли активности, люди жили, надо полагать, по-разному. Не шиковали, понятно, в войну и на своей территории людям в любой стране живется несладко, а тут – оккупация. Но – жили, и в большинстве своем – выжили (в отличие от евреев и цыган).

Хочу рассказать на эту тему две истории. Одну знаю с чужих слов, другую слышал сам от людей, переживших оккупацию.

Первую историю рассказал в годы учебы мой друг Леня Широчин. Он как-то провел каникулы у родственников в деревне (не помню, где), и его (а после и нас) впечатлил услышанный им там рассказ.

Когда стало понятно, что придут немцы, жители деревни были сильно напуганы. И когда они каким-то образом узнали, что немцы уже на подходе, всей деревней спрятались в овраге. Сидели там, затаясь, ждали, что будет. Потом к обрыву пришли немцы. Заглянули в овраг, увидели крестьян, сказали что-то по-своему со смехом и ушли. Жители еще какое-то время сидели в овраге, но не жить же там. Так что потихоньку стали возвращаться в свои дома. Немцы пробыли в деревне недолго, никого не убили (евреев там не было, начальство и коммунисты местные, наверно, успели скрыться), ушли и больше не появлялись. Крестьяне разобрали по домам с колхозной фермы коров и стали себе жить. Причем им еще и повезло – перед приходом немцев советское руководство пыталось эвакуировать, что можно, в том числе и коров. Но немцы продвигались вперед быстрее, чем двигались коровы, так что в итоге возле деревни оказалось брошенное стадо, которое деревенские тоже разобрали по домам. Так и жили спокойно, пока не пришли свои. «Свои» коров отобрали обратно в колхозное стадо, да и крестьян загнали в колхоз.

Кстати, о коровах. У нас дома было второе («черное») издание БСЭ. Основные тома выходили до 1958 года, а после этого, в 59-ом или 60-ом  вышел дополнительный том – «СССР». Я энциклопедию любил читать с раннего детства, читал и том «СССР». И там в статистических данных меня поразили цифры поголовья крупного рогатого скота в СССР. Оказалось, что по вполне официальным данным БСЭ поголовье это резко упало в начале коллективизации и к началу войны так и не вернулось к уровню доколхозной жизни. Я на тот момент о коллективизации знал, наверно, только из «Поднятой целины» Шолохова, и данные БСЭ ускорили мое движение в сторону антисоветизма, к которому я двигался в ту пору.

Вторую историю я отложу на следующий раз, а то и так уже слишком «многа букаф» получилось.

Евреи в России

(продолжение)

Рассказ о том, каким мне видится отношение к большевистской власти ереев, которые к моменту возникновения этой власти находились уже в сознательном возрасте, я хочу завершить печальной историей из реальной жизни.

Я уже упоминал моего свояка Семена Мазуса. Сам он родился в Одессе, но в местечке Теплик жили несколько поколений его предков, а к началу войны – его дед, Ноах Мазус с женой Ривкой.

Кроме книги о своей семье, Семен написал еще книгу о своем местечке. Точнее – составил ее из воспоминаний многочисленных тепличан, с которыми ему удалось связаться. Он сделал это вовремя, многие старики, пережившие войну, были в тот момент еще живы. Одна из тепличанок составила даже по памяти карту домов, в которых до войны жили в Теплике евреи, и перечислила всех, кто в этих домах жил. Местечко-то было небольшое, все знали друг друга.

Кто-то из авторов воспоминаний пишет, что, когда стало ясно, что в местечко скоро придут немцы, евреи стали решать – нужно ли убегать. Общей эвакуации, конечно, не было, организованно эвакуировали только мальчиков-допризывников, которые вскоре отправились на фронт. А остальные должны были решать сами. Бросать свои дома и убегать неизвестно куда, или оставаться. Ноах Мазус был в местечке авторитетом. И, как рассказал один из уцелевших, он сказал тогда: «Не может быть, чтобы немцы были хуже большевиков». Не знаю, сыграли ли его слова решающую роль, но, так или иначе, евреи Теплика остались в своих домах. И почти все были расстреляны после прихода немцев. Лишь немногим удалось спастись, иногда просто  чудом. Так что старый Мазус ошибся. Немцы были хуже. Как минимум, по отношению к евреям. Но отношение «простых» евреев к большевикам этот эпизод демонстрирует очень ярко.

А отец Семена, как и многие тепличане и выходцы из Теплика, воевал. Кстати, Ирина упоминала в комментариях известный антисемитский миф о том, что все евреи отсиживались во время войны в Ташкенте. Так вот, Семен в своей книге составил список тепличан, погибших на фронте. Трудно сказать, насколько этот список полон, но в нем 79 человек. И погибли, слава богу, не все. А всего перед войной в Теплике жили около трех тысяч евреев. Почти 1.500 из них расстреляли немцы.  Мужчин, которых не успели призвать в армию до прихода нацистов, стариков, детей, женщин.

И в связи с Тепликом хочу рассказать еще одну историю. Известно, что в СССР не любили говорить о тотальном уничтожении евреев немецкими нацистами и их местными пособниками. По этому поводу Евтушенко написал «Над Бабьим Яром памятников нет». В местах массовых захоронений евреев не ставили памятники. Но в любых обстоятельствах многое все-таки зависит от конкретных людей. Как минимум один памятник был установлен сразу после войны. В Теплике. После войны вернувшиеся с войны потомки расстрелянных в Теплике стихийно стали приезжать в Теплик в день расстрела своих родных. Эти встречи стали традиционными. И на одной из первых встреч, в 1947, году отец Семена Лев Мазус предложил друзьям поставить погибшим памятник. Стали выбивать разрешение, написали коллективное письмо Швернику, тогдашнему председателю Верховного Совета. Письмо переправили в местный обком – и разрешение в итоге было получено. И дети погибших поставили в Теплике памятник – естественно, на свои деньги. Так он и стоит. А евреев на сегодняшний день в Теплике осталось несколько человек – старики, доживающие свой век.

Хочу сообщить, что у меня есть возможность обеспечить зарегистрированным пользователям рассылку уведомлений о появлении новых комментариев в блоге. Для этого мне нужно в настройке блога указать адрес электронной почты получателя. Те, кого это интересует, могут прислать мне письмо по моему резервному почтовому адресу v.zukershtein@yahoo.com

Мир сошел с ума.

Прочитал сегодня на одном из израильских русскоязычных сайтов:

«Популярный жест "окей" вырезали из игры из-за расизма

Разработчики серии игр Call of Duty вырезали из своих двух последний игр жест "окей". Пользователи считают, что жест расценили, как расистский.

Стоит отметить, что значение жеста было заложено еще в 2017 году, когда один из пользователей сервиса 4chan запустил акцию под названием "Operation O-KKK", в ходе которой пользователи сервиса публиковали фото, со сложенным жестом "окей".

Акция подразумевала, что при демонстрации знаменитого символа рука складывается в буквы W и P, расшифровывающиеся как "white power".

С тех пор этот жест внесен в перечень "расистских символов" американской Антидиффамационной лигой»

Психи, которые везде ищут заговоры и скрытые враждебные символы, подсовывемыые различными врагами, существовали, наверно, всегда. Но когда общество начинает воспринимать таких психов всерьез, это говорит о болезни общества в целом. Я читал, что нечто подобное происходило в СССР в годы сталинского террора, когда и дети и взрослые выискивали такие символы в газетах и даже на обложках школьных тетрадок. Нечто подобное происходит и сейчас, причем в мировом масштабе. Разве что распространителей этих символов пока что не расстреливают, а только подвергают бойкоту и остракизму.

Сегодня же по радио передали, что полторы сотни всемирно известных интеллектуалов подписали коллективное письмо (среди подписантов такие разные люди, как Ёсикиро Фукуяма, Ноам Хомски, Джоан Роулинг и Гарри Каспаров), призывая покончить с этим безумием. Но, боюсь, их голос останется гласом вопиющего в пустыне современного коллективного разума, в которой, похоже, разума не осталось вовсе.  Разве что авторы этого вполне корректного и разумного письма будут подвергаться злобной травле психов и тех, кто, находясь в здравом уме, пытается нажить на этом всеобщем психозе политический капитал.