В товстоноговских спектаклях БДТ было много песен. Это не были музыкальные номера, которые вставляют в спектакль, чтобы зритель не скучал. Эти песни становились неотъемлемой частью спектакля.

В «Пяти вечерах» Шарко пела «Миленький ты мой, возьми меня с собой». Эта песня стала популярной много лет спустя, когда ее стала исполнять Жанна Бичевская. Голос у Бичевской, конечно, намного сильнее, чем у Шарко, но у Шарко получилось, на мой взгляд, гораздо драматичнее.  Тем более, что песня очень соответствовала происходящему на сцене.  

В «Четвертом» в сценах военных воспоминаний актеры пели

«К тебе в постель попав юнцом,

Пять лет с тобой я сплю с тобой, война…».

До сих пор слышу эту песню. Она действовала на зрителей и «переворачивала» героя. Пьеса в целом была слабая, пропагандистская, антиамериканская, но главный герой, который – компромисс за компромиссом – стал трусом и приспособленцем, Симонову удался. Наверно, эта тема была ему близка.

В спектакле «Я, бабушка, Илико и Илларион» Юрский замечательно пел «Ах любовь, ты злая сила», а дуэтом с Копеляном - песню «Если приятель к тебе зашел, цоликаури поставь на стол» - на голоса! Когда вскорости в магазинах появилось в продаже «Цоликаури», я покупая белое вино, всегда покупал только его. Не скажу, чтобы оно было лучше прочих грузинских вин, просто из-за песни.

В «Божественной комедии», которую Шток написал по мотивам рисунков Эффеля, скучающие в раю от безделья Шарко-Ева и Юрский-Адам пели:

«- Ева, Ева, - Что, Адам?

Как живешь? -Ты знаешь сам…»

Кроме того, Юрский уныло бродил по сцене с саксофоном и играл один и тот же кусочек мелодии из известной, наверно всей стране песни «Я иду по Уругваю» (позднее мы узнали, что весь остальной мир знает эту песню под названием I Love Paris, написал ее Кол Портер, а пели, среди прочих, Фрэнк Синатра и Элла Фицджеральд).

Конечно, симпатичные песни на грузинский лад пели в «Хануме».

Совершенно не помню, пела ли Доронина в «Старшей сестре» и в «104 страницы про любовь» в БДТ. Более поздний фильм Натансона «Еще раз про любовь» с песенкой о бумажном кораблике вытеснил спектакль из памяти. Но твердо помню, что после фильма я был убежден, что Михаил Волков в БДТ был лучше Александра Лазарева, а Олег Басилашвили – лучше Александра Ширвиндта.  

Это все была присказка, а сказка, ради которой я сел это писать, - впереди.

P.S. Сегодня рекомендую «Последний шанс Харви» (2008 г., режиссер Джоэл Хопкинс). Прекрасный актерский дуэт – Дастин Хоффман и Эмма Томсон. Оптимистичный фильм, авторы хотят сказать, что не надо отчаиваться, все может наладиться и жизнь может измениться к лучшему, даже если ты уже не слишком молод. Действие происходит в Лондоне, мы с женой очень полюбили этот город, и когда смотрим фильмы, действие которых происходит там, получаем дополнительное удовольствие, узнавая запомнившиеся места.   

 Судьба играет человеком

(окончание)

Есть, правда, точка зрения, что, в какую бы сторону ни пошел человек на развилке, он в принципе все равно придет примерно к одному и тому же, поскольку обстоятельства могут меняться, а человек остается самим собой. Эту точку зрения лучше всего, по-моему, выражает пословица «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

Подтверждение этой точки зрения можно найти и в уже упомянутом фильме «Осторожно, двери закрываются» - в обеих своих жизнях героиня влюбляется в одного и того же человека, хотя и приходит к этому разными путями. А в рассказе О.Генри «Дороги судьбы»  «развилка» возникает совершенно в прямом смысле, но, какую дорогу ни выбрал бы герой, в конце этой дороги его ждет трагическая смерть, обусловленная свойствами его натуры. Однако мне как-то не хочется в это верить, поскольку тогда получается, что человек не выбирает направление, а плывет по течению. Может оно и так, но приятнее думать, что ты являешься хозяином своей судьбы, а не рабом своей натуры.

Тем более, что один раз в соответствии с фразой Короленко судьба поставила меня перед выбором, и я сделал выбор этот, когда бросил инженерство и стал переводчиком. И это кардинально изменило мою жизнь во всех отношениях, причем явно к лучшему. так что никак нельзя сказать, что в любом случае я пришел бы к одному и тому же.

Хотя, опять-таки, как посмотреть. Ведь в Израиле я бы оказался, думаю, в любом случае. Но это все-таки уже из области предположений.  
P.S. Сегодня хочу рекомендовать фильм «На последнем дыхании» - в двух версиях. Не сказал бы, что этот фильм поднимает настроение, скорее наоборот. Просто два эти фильма, по-моему, напрямую связаны с темой основного моего текста.

«На последнем дыхании» поставил в 1960 году тридцатилетний Жан-Люк Годар, в главной роли – 27-летний Жан-Поль Бельмондо. Мне повезло посмотреть этот фильм еще в 60-е, и впечатление было огромным. Только вот в Википедии написано, что это фильм о молодом бунтаре. Я с этим не согласен. На мой взгляд, герой Бельмондо не бунтует, а, наоборот, плывет по течению из-за полной своей бесхарактерности, инфантильности и неспособности задуматься, бессмысленно живет и бессмысленно гибнет. В значительной степени именно в связи с этим персонажем Бельмондо стали в 60-е употреблять термин «антигерой» И точно так же ведет себя героиня – Джин Сиберг. Непонятно зачем сходится с героем, непонятно зачем остается с ним и непонятно зачем предает в финале.  

А в 83 году американский режиссер Джим Макбрайд снял ремейк фильма Годара с Ричардом Гиром в главной роли.

И вот в этом фильме герой – действительно бунтарь, который совершенно сознательно (хотя и неразумно) крушит все вокруг себя, не обращая внимания ни на какие нормы и правила. Это его стиль жизни, он живет в ритме рок-н-ролла, свободный и бесшабашный. И героиня не в состоянии противостоять его бешеному напору, и предает его, просто чтобы спастись, она понимает, что путь с ним – это путь к гибели, но не может сойти с этого пути. А герой идет на смерть не бессмысленно, а осознанно, не желая покориться непреодолимым обстоятельствам и сдаться. Кстати, смерти героя Гира в кадре вообще-то нет, так что можно надеяться, что он все же успеет схватить пистолет и всех перестрелять (примерно такой же финал в фильме . Потому что очень уж герой обаятелен. Правда, надежда слабая. Но ведь примерно такой же финал в фильме «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кидд» (кстати, тоже очень рекомендую, замечательный фильм с Полом Ньюменом и Робертом Редфордом), а есть версия, что они спаслись из этой вроде бы совершенно безнадежной ситуации, причем не в кино, а в реальности (этот-то фильм о вполне реальных людях).

 Сульба играет человеком

(продолжение)

Случай второй

Когда родители приобрели кооперативную квартиру на Орбели, бабушка Женя осталась в коммуналке на Таврической. Но ненадолго. Она заболела, и мама забрала ее к нам на время болезни – да так бабушка, поправившись, у нас и осталась. Комната пустовала; она из-за низкой освещенности была официально признана непригодной для жилья, но давать взамен что-то другое никто не собирался. Так мы и жили, в трехкомнатной «распашонке» было тесновато, но ничего. Однако хотелось жить попросторнее, тем более, комната пропадала – темная, но большая, 32 метра… И родители стали искать вариант обмена. В начале 69 года вариант отыскался. Разъехаться хотела семья, которая жила в 4-комнатной квартире в старом доме в Орловском переулке. Я о таком и не слышал никогда,  хотя находится-то он в центре города. Расположен он позади гостиницы «Октябрьская», которая фасадом выходит на площадь Восстания, и идет от 1-о до 2-ой Советской. Невский совсем рядом, а переулок тихий, там и машин не бывает, да и пешеходов редко встретишь. Квартира очень нам всем понравилась, стали оформлять документы. Когда все документы были готовы, бабушка Женя скоропостижно умерла. Это было неожиданно и страшно, я бабушку очень любил, а уж что с мамой было… Так что о несостоявшемся обмене тогда никто и не думал. Все это забылось, ушло. Но потом, через годы, я вспомнил об этом и подумал, что вот это была развилка. Переехали бы мы туда – и вся жизнь пошла бы по-другому, жизнь в спальном районе и жизнь в двух шагах от Невского – это совсем разные истории. Опять же была бы своя комната, друзья бы собирались… И уж точно не повезло бы мне так с женитьбой, не встретил бы я свою будущую жену. Так что даже смертью своей бабушка Женя, которая очень много значила для меня при жизни,  мне помогла.

P.S. Сегодня рекомендую для хорошего настроения фильм «Кудряшка Сью» (Curly Sue) (1991 режиссер  Джон Хьюз («Один дома», «Бетховен», «101 долматинец»). Сентиментальная история про бродягу-афериста, который мотается по стране, а при нем – маленькая девочка, которая помогает ему в его аферах. В конце он, понятно, встречает (причем тут важно, как именно «встречает») богатую красавицу, которая привязывается к девочке, да и к бродяге. Ничего особенного, но замечательная пара – Джеймас Белуши и невероятно обаятельная и смешная десятилетняя Элисон Портер. Веселый и трогательный фильм с хорошим концом (они поженятся!).   

 Судьба играет человеком

(продолжение)

Была еще пятая ситуация – комбинированная. Когда я оказался перед выбором в результате не зависящих от меня внешних обстоятельств. И выбор этот повлиял на всю мою жизнь. 

Но я хочу рассказать о двух случаях из этих пяти.  

 Итак, случай первый.

К осени 58 года достроили дачу в Комарово, и с тех пор вся наша семья проводила там много времени. С весны до осени. Хотелось бывать там и зимой, родители были еще молодые, ходили на лыжах. И я тоже. Так здорово было бежать по тонкому слою снега, покрывавшего лед замерзшего Финского залива, в солнечный день!   Но ездить зимой на дачу было затруднительно. Дом был довольно большой (по тем временам, понятно), двухэтажный, после запуска отопления прогревался достаточно долго. А запустить зимой водяное отопление – это была целая история, поскольку воду приходилось сливать при «закрытии сезона», иначе замерзшая в трубах вода могла эти трубы разорватьЮ и закачать ее заново зимой было сложно и долго. Поэтому мы и некоторые наши соседи по Комарово пользовались услугами истопника. Тот обходил каждый день дома своих клиентов и засыпал уголь в топку котла отопления, так что дом оставался теплым, и приехать можно было в любой момент. А уголь стоил дешево. В Комарово местного населения было немного, а найти среди представителей этого населения непьющего до такой степени, чтобы можно было быть уверенным, что он не уйдет в запой и в итоге не заморозит отопление, было весьма сложно. Так что когда этот истопник умер, найти другого не удавалось. И ездить зимой на дачу стало невозможно. Я по этому поводу переживал не сильно, мне и в городе было неплохо в нашей компании, а родители и бабушка Эдда – сильно. И мама поделилась своими переживаниями на работе. Происходило это в 60-е. Услышав о ее переживаниях, молодой коллега  по институту театра, музыки и кино сказал, что есть у него приятель, студент, очень добропорядочный, и студенту этому негде жить. Поэтому он с радостью согласился бы жить постоянно в Комарово и в качестве платы за жилье выполнять обязанности истопника. Идея была заманчивая, но семейный совет в составе родителей и бабушки Эдды эту идею забраковал. Мама достаточно хорошо знала своего молодого коллегу и не слишком доверяла его рекомендации по части добропорядочности кандидата в истопники.  И к студентам все относились с недоверием, имея представление о времяпровождении нашей институтской компании. К студенту наверняка будут наезжать на неделе друзья, и в итоге они если и не сожгут дом по пьянке, то все переломают и загадят.  Вспоминая свою молодость, должен признать, что такие опасения были вполне оправданными. Так что мы остались без истопника.

И все об этой истории забыли.

Вспомнили об этом несколько лет спустя, когда стали известны дополнительные обстоятельства.

Маминого молодого коллегу звали Геннадий Шмаков. О нем можно прочитать в Википедии.

А потом выяснилось, что рекомендованный им и отвергнутый моей семьей друг не был на самом деле студентом. Он и школу-то не закончил. Это был Иосиф Бродский.

Вот с тех пор я и думаю иногда, как бы сложилась моя жизнь, если бы Бродский стал истопником в Комарово, если бы я попал в его компанию (разумеется, при условии, что меня приняли бы в эту компанию, в чем я, понятно, не уверен). Но если бы все-таки – то что? Можно только гадать, но мальчик я был впечатлительный, и бог знает, куда бы занесли меня  новые сильные впечатления. Тихий и интеллигентный Миша Мейлах (мы с ним довольно много общались в детстве в Комарово, а потом вместе заканчивали вечернюю школу) был в этой среде весьма плотно, и в итоге получил 7 лет лагерей. Хотя, конечно, он был в этой компании человеком не случайным, это была именно его среда, он там был свой. Так что, вполне возможно, встреча с Бродским стала бы для меня бы для меня лишь памятным эпизодом, о котором я рассказывал бы в старости. Кто знает. Но теперь вот остается рассказывать о том, как встреча с Бродским не состоялась.    

 У писателя Владимира Галактионовича Короленко в повести «Слепой музыкант», которую читал, наверно,  каждый советский ребенок (из тех, конечно, кто вообще читал книги) есть фраза «Раз в жизни к каждому человеку приходит судьба и говорит: «Выбирай». Фраза очень красивая.  Правда, фраза из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», на мой взгляд, еще красивше.

Но при всей своей красоте фраза Короленко все же не вполне верна. Во-первых, не уверен, что к каждому, во-вторых, такое возможно и не один раз. А если и придет судьба, и скажет, не факт, что человек окажется в состоянии выбрать. Не привык. Примерно на эту тему есть стихотворение у Эренбурга, написанное в 1957 году:

 

Ты помнишь, жаловался Тютчев:

«Мысль изреченная есть ложь».

Ты не пытался думать — лучше

Чужая мысль, чужая ложь.

Да и к чему осьмушки мысли?

От соски ты отвык едва,

Как сразу над тобой нависли

Семипудовые слова.

И было в жизни много шума,

Пальбы, проклятий, фарсов, фраз.

Ты так и не успел подумать,

Что набежит короткий час,

Когда не закричишь дискантом,

Не убежишь, не проведешь,

Когда нельзя играть в молчанку,

А мысли нет, есть только ложь.

 

А в третьих - судьба совершенно не обязательно что-то говорит, мы вполне можем оказаться перед выбором, который даже не замечаем и не делаем сознательно, да и вообще судьба наша может решиться из-за случайных обстоятельств, которые просто никак от нас не зависят – и выбирать не приходится, просто так получилось.  

На эту тему есть очень интересный фильм - «Осторожно, двери закрываются» (Sliding Doors) (1998 г., режиссер Питер Хауитт). В этом фильме судьба героини зависит от того, успеет ли она вскочить в вагон метро, прежде, чем закроются двери. Успеет – одна судьба, не успеет – другая. В фильме прослеживаются оба варианта. Две альтернативные реальности. Авторы придумали остроумный способ, позволяющий зрителям сразу определять, в какой из двух реальностей происходит действие в данный момент. В одной героиня сохраняет длинные волосы, в другой – коротко стрижется.  Не перепутаешь.

И сколько таких «дверей в метро», в которые мы входим или не входим, попадается  на протяжении нашей жизни, нам знать не дано.

Но бывают моменты, когда ситуация «развилки» видна, когда мы можем отследить момент, который, независимо от нас, повлиял на всю нашу дальнейшую жизнь, изменил нашу жизнь или не изменил. В моей жизни я могу насчитать четыре таких ситуации. О двух из них собираюсь написать.

P.S. Хочу рекомендовать фильм «Черинг Кросс Роуд, 84» (Charing Cross Road) (1987, режиссер Дэвид Хью Джонс»). Фильм о романе по переписке, который продолжался почти 20 лет. В главных ролях – один из моих любимых актеров Энтони Хопкинс и замечательная Энн Бэнкрофт («Сотворившая чудо», «Выпускник»). Веселым фильм не назовешь, и (простите за спойлер) хорошего конца у него нет (если считать хорошим концом свадьбу героев). Скорее можно даже сказать, что это грустный фильм. Но грусть – светлая.   

(окончание) 

С «общенациональными» разносами в целом все ясно. Они запускались с самого верха, через центральные газеты, и в принципе соответствовали текущему направлению извилистой генеральной линии партии, хотя и здесь играли существенную роль личные мотивы. Известно, скажем, что Хрущева «готовили» к посещению Манежа, так что он пришел на выставку уже настроенный соответствующим образом.

Как возникали разносы на локальном уровне, можно только гадать, но здесь, видимо, личные мотивы играли еще бОльшую роль. Когда в «Ленинградской правде» появилась разносная рецензия на фильм Вульфовича и Курихина  «Мост перейти нельзя» (авторов, как водится, упрекали в формализме), в «киношно-театральных кругах» города были уверены, что статью эту организовал Юрий Толубеев, который был в этих кругах «в авторитете». Толубеев играл (и играл прекрасно) Вилли Ломена в пьесе Артура Миллера «Смерть коммивояжера», по которой был поставлен фильм. Соответственно, он рассчитывал, что на роль в фильме пригласят его. А режиссеры пригласили Николая Волкова-старшего (который Хоттабыч), он сыграл совсем не то, что играл Толубеев, и получилось очень интересно. И обиженный Толубеев решил отомстить. В итоге на Вульфовича и Курихина повесили ярлык формалистов. Вместе они больше не работали, Курехин снял несколько вполне реалистических, но слабых фильмов, Вульфович попытался еще взбрыкнуться, выпустил интересный фильм «Улица Ньютона, дом 1» на модную тогда тему физиков, получил еще раз за формализм (видимо, по инерции, ничего «такого» в фильме не было, просто он не был безликим) и после этого снимал время от времени унылую серятину.

По какой причине возникали другие разносы, понять трудно. Кто знает, почему осенью 1961 года в ленинградской «Смене» появилась хамская статья об Окуджаве («Цена шумного успеха», и почему «Комсомолка» оперативно перепечатала эту статью (случай, по-моему, беспрецедентный). Найти эту статью можно здесь: https://history.wikireading.ru/72174 Песня «Петухи» в этой статье была названа «откровенно кабацкой», «Голубой шарик» - воинствующим образчиком бессмыслицы. В апреле 62 года появилась еще одна погромная статья «Бремя славы» (ее можно прочитать по той же ссылке), где выдвигались уже политические обвинения («А главное, что отвращает молодежь от песенного творчества Окуджавы – это полное, так сказать, несовпадение его с настроениями и устремлениями молодого поколения строителей коммунизма»). Но это была всего-навсего московская «Вечерка», да и «Комсомолку» нельзя было считать «истиной в последней инстанции». Приговором могла стать статья в «Правде», на худой конец – в «Известиях». А тут, видимо, опять было чье-то личное отношение на невысоком уровне, поскольку в том же 1962 году Окуджаву приняли в Союз писателей – это было официальное признание.

Окуджаве доставалось не раз, последний раз в советские времена на моей памяти – после выхода романа «Путешествие дилетантов». В национал-патриотическом журнале «Молодая Гвардия» появилась разносная рецензия. Причем ситуация была весьма забавная. В романе речь идет о тотальной несвободе в России, о душной, нестерпимой атмосфере, в которой живут герои.  Но – в царской России. И не просто в царской, а в «николаевской». Николай I по каким-то непонятным для меня причинам был в советской истории самым ненавидимым монархом. На втором месте, с большим отставанием, шел, наверно, Павел I. Читателям было понятно, что имеет в виду автор, но формально придраться было не к чему. И вот автор рецензии, не имея возможности прямо обвинить Окуджаву в клевете на советский строй, был вынужден обвинять Окуджаву в очернении николаевской России! При том, что в издании БСЭ, вышедшем в 60-70-е годы, Николай I характеризовался так: «По своему характеру Н. I был жесток, деспотичен. Политические воззрения Н. I были цельны — самодержавие представлялось ему незыблемым догматом, понятие о праве оставалось для него недоступным. Истиной в последней инстанции являлись его собственные представления. Отсюда основным качеством, которое он требовал от окружавших его людей, было послушание. Всё это обусловливало утверждение вокруг Н. I системы лжи, угодничества и лицемерия». И вот эту «систему лжи, угодничества и лицемерия» автор рецензии защищал от нападок Окуджавы, обвиняя его, как выражаются сегодня, в «переписывании истории». Воистину Россия – страна с непредсказуемым прошлым.

С другой стороны, а что было делать автору рецензии? Заявить, что Окуджава пишет о царской России, а имеет в виду СССР? У автора хватило ума не уподобиться герою старого, дореволюционного еще анекдота (мне его в детстве дед рассказал, опять-таки имея в виду современность):

Шел по улице человек и кричал: «Царь – дурак». Забрали его в участок, он оправдывается: Я же не про нашего, а про болгарского». Полицейский ему говорит: «Ты дурака-то не валяй. Каждому ведь ясно – если дурак, то наш».  

 (продолжение)

Кампанию по осуждению деятелей искусства, имевшую «всесоюзный масштаб», пожалуй, могу припомнить еще только одну – когда шел суд над Синявским и Даниэлем в 1966 году. Это уголовное дело было «знаковым» - не могу припомнить другого случая, когда в СССР судили бы по уголовной статье исключительно за книги. Писателей в СССР судили и даже расстреливали и раньше, но при этом их обвиняли в участии в антиправительственном заговоре, как Гумилева, или в «антисоветской заговорщической террористической деятельности и шпионаже», как Бабеля. А чтобы судили просто за книжку – не помню ни одного случая. Факт публикации за границей рассматривался, понятно, как отягчающее обстоятельство, но сам по себе преступлением не являлся. Судили именно за содержание книг. Кампания по осуждению велась широкая, в разных СМИ, но не только в СМИ, а и на более высоком уровне. Новоиспеченный нобелевский лауреат Михаил Шолохов не в газете какой-нибудь, а аж на съезде КПСС сказал следующее: «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием», ох, не ту меру получили бы эти оборотни». Почти «расстрелять как бешеных псов», хотя реально до этого дело все же не дошло, «всего-то» 5 и 7 лет лагерей.

Остальные «осуждения» деятелей искусства носили локальный характер. «Дело Бродского» (1965) широко освещалась за рубежом и вызвало большие волнения в «узких кругах» (поскольку «широкие круги» о Бродском просто и не знали ничего), но в СМИ это «дело» сопровождалось, насколько я знаю, всего двумя статьями в малоавторитетной ленинградской «Вечерке».

 В остальных случаях до суда, слава богу, дело не доходило, все ограничивалось появлением одной-двух статей. Обвинения в адрес художников (в широком смысле) были двух категорий: «политические», когда авторов обвиняли в антисоветских настроениях, но все же не в преступлениях, и «художественные», когда авторов обвиняли в формализме и отходе от социалистического реализма. За бездарность не ругали никогда, поскольку, если бы ругали за бездарность, ругать пришлось бы идеологически безупречных советских генералов от искусства. Так что ругали практически исключительно талантливых. Появление разносной рецензии почти безошибочно можно было считать подтверждением талантливости произведения, на такие фильмы шли обязательно , такие книги читали обязательно – и почти никогда не промахивались. Деятели, официально признанные в СССР выдающимися писателями были бездарны поголовно (в кино, театре и живописи дело обстояло все же не совсем так).

Какие вспоминаются идейно-политические обвинения?

После выхода фильма Рязанова «Человек ниоткуда» - про снежного человека, которого звали Чудак, Рязанов получил разнос. Главная его вина оказалась в том, что Чудак в финале по недоразумению отправляется в космос в составе экспедиции. Рязанову предъявили совершенно дикое обвинение в том, что Чудак летит в космос потому, что, по мнению автора, среди советских людей нет достойных представлять в космосе землян. Неважно, что это совершенно не соответствовало тому, что было на экране. Фильм практически не был выпущен в прокат, так что зрители его все равно не видели. Окуджаву за повесть о войне «Будь здоров, школяр, обвиняли в пацифизме и в подражании Ремарку. В пацифизме же обвиняли Алова и Наумова за фильм «Мир входящему» - лучший, на мой взгляд, советский фильм о войне.

Серьезное политическое обвинение было предъявлено Стругацким. Исключительно бездарный писатель-фантаст Владимир Немцов в статье «Для кого пишут фантасты», опубликованной в Известиях в 1966 году, фактически исключил Стругацких из числа советских людей.

Он написал: «Насколько же мы, граждане сегодняшнего социалистического общества, человечнее, гуманнее героев, созданных Стругацкими? Мы вмешиваемся в ход истории, мы помогаем народам, которые борются за свою свободу и национальную независимость. И будем помогать, пока живет в нас революционный дух». Говорится-то о героях романа «Трудно быть богом», но опубликована эта статья была после ареста Даниэля и Синявского, за несколько дней до начала суда над ними. А из дела этого следовало, что автор не может «прикрываться» героем, а несет полную ответственность за все, что говори и делает герой. В том числе и уголовную ответственность.  Слава богу, этот политический донос не стал поводом для уголовного дела.

Второй раз Стругацкие подверглись разносу, когда в 1972 году в ФРГ вышел их роман «Гадкие лебеди», отвергнутый ранее советской цензурой. Появились возмущенные публикации, вспомнилась история с «Жеваго», но и здесь все обошлось. Стругацкие заявили, что знать не знают, как их рукопись попала на Запад, и все утихло.  Мне тогда как-то попало в руки это немецкое издание, и я его перепечатал для себя. Хотя не могу сказать, что «Гадкие лебеди» отношу к большим удачам Стругацких.

 (продолжение)

Я считал, что достаточно осведомлен о временах «культа личности». Но те куски «Архипелага», которые мне удалось услышать, меня потрясли. Таких чудовищных преступлений я представить себе не мог. При этом стало ясно (раньше я действительно не понимал этого), что преступления эти начались с самого начала – с «Великого Октября». Услышанное было настолько чудовищно, что трудно было поверить. Я успокаивал себя тем, что Солженицын, обиженный (справедливо) на советскую власть, обозленный, мог что-то преувеличить. И, когда началась кампания по разоблачению Солженицына, ждал, что его рассказы будут опровергать, будут доказывать его необъективность, допущенные им преувеличения (именно преувеличения, даже в тот период я все-таки не думал, что Солженицын умышленно допустил прямую ложь) и т.д. Но ничего этого не последовало. Лишь ругань в адрес Солженицына, но никаких опровержений по существу. Писали, что у отца Солженицына до революции был дом в Кисловодске, что советская власть этот дом отобрала, и потому Солженицын с детства ненавидел советскую власть. Писали, что Солженицын защищает бандеровцев и власовцев, справедливо наказанных за предательство советским судом. И самого Солженицына стали называть «литературным власовцем». Печатали какие-то гнусные выдумки про поведение Солженицына на войне (кстати, эти выдумки публикуются и сегодня, готовя этот текст я обнаружил соответствующие статейки, датированные 2018, 2019). И занимались этим не только «политические» газеты – «Правда», «Известия». Не отставала и любимая советскими либералами «Литературка». И вполне достойные люди участвовали в этой травле Солженицына – так же, как в сталинские времена другие достойные люди обличали «врагов народа».

Так что поверил я в то, что Солженицын написал правду, благодаря советским СМИ. Хотя советских пропагандистов обвинять сложно. Что они могли сделать? Как они могли опровергнуть Солженицына по существу. Конечно, он не имел доступа к архивам, и в «Архипелаге», имеются у него какие-то ошибки, неточности. Но по сути все сказанное там - правда.

Я отнюдь не считаю, что все, что написал Солженицын, гениально.  Безотносительно к его политическим взглядам, которые мне не всегда близки, а порой и чужды совершенно. Мне не понравились «В круге первом» и «Раковый корпус» - если судить о них как о «чистой литературе», то это, на мой взгляд, это слабые романы. «Красное колесо» я просто не осилил, мне все это многословие показалось тяжеловесным, скучным и неубедительным. Но «Иван Денисович» и еще несколько маленьких рассказов Солженицына я считаю прекрасной литературой. А «Архипелаг Гулаг», на мой взгляд, - одна из величайших книг 20 века – не благодаря своим литературным достоинствам, а благодаря тому, что она раскрыла всему миру глаза на преступную сущность большевистской власти. Ленин в свое время назвал «Мать» Горького нужной и своевременной книгой. «Архипелаг» был нужен не большевистской секте, а всему человечеству – эта книга помогла людям понять преступную сущность коммунистического режима. Что касается своевременности, то жаль, что эта книга не появилась раньше. Просто не представляю, кем надо быть, чтобы, прочитавши «Архипелаг», искренне сохранять какие-то иллюзии по поводу коммунизма.

 P.S. Сегодня рекомендую всем, кто не смотрел (если такие имеются), сериал «Друзья». Этот сериал с восторгом опять-таки смотрели три поколения нашей семьи. Очень смешно, если втянуться, то персонажей сериала и правда начинаешь воспринимать как друзей. Сериал шел много сезонов, так что с его помощью можно поднимать настроение достаточно долго. Если не транжирить, расходовать экономно, то, надеюсь, и до конца пандемии хватит. Тем, кто будет смотреть в переводе на русский, очень рекомендую отыскать версию озвучки с переводом Михаила Мишина. Мишинский перевод как минимум не хуже оригинала.

 (продолжение)

Осенью 58 года разносили Пастернака, а летом, 22 июля, умер Зощенко.  Мы с бабушкой проводили лето в Латвии, в городке Цесис, в соседнем доме отдыхала какая-то старая ленинградская оперная певица, о смерти Зощенко она сказала мне. Может, в газетах сообщили, а может, она "голоса" слушала. Видно, смерть Зощенко ее очень взволновала,  так что она поделилась со мной, мальчишкой. Я запомнил, как она с горечью сказала «Затравили человека». Я тогда не понял, о чем она. Я знал, что был такой писатель – Зощенко - с детства. Книг его в доме не было, но отец почему-то очень любил рассказывать по памяти рассказы «Баня» и "Дрова" и называл мне фамилию автора. Но про постановление ЦК 46 года я, конечно, не знал.  И биографию Зощенко не знал. Книги его тогда не издавались, сборник избранного вышел уже после его смерти.

Задним числом понимаешь - антипастернаковская кампания показала, что среди вечной советской зимы «оттепель» не может длиться долго. Но в 13 лет я о таких вещах не задумывался. Тем более, что в то время ситуация все-таки была неопределенной. Линия партии была извилистой. В ноябре 1961 г. в «Новом мире» напечатали «Один день Ивана Денисовича» - это была бомба, после всплеска на 20 съезде о сталинизме и сталинских репрессиях практически не говорили – а тут такое. Казалось, что произошел какой-то перелом. Весной 62 вышла "Треугольная груша". Но уже 5 декабря 1962 года Хрущев устроил безобразный скандал на выставке авангардистов в Манеже, и сразу началась всесоюзная кампания по борьбе с «формализмом и абстракционизмом». А 7-8 марта 1963 г. состоялись встречи Хрущева с «творческой интеллигенцией». На этих встречах произошел разгром всего талантливого, что появилось в советском искусстве после 20 съезда. Эти молодые люди и называли себя «дети 20 съезда». Оказалось – не дети, а пасынки. Я не буду описывать скандал в Манеже и встречи в Кремле.  Об этом подробно написали участники этих встреч. Лучше всех, наверно, сделал это в «художественной форме» Василий Аксенов в романе «Таинственная страсть». Могу только сказать, что у нас, 18-летних, умерла тогда последняя надежда на то, что доведется пожить в нормальной стране. Хотя какие-то колебания по инерции еще происходили – в декабре 1963 редакция «Нового мира» выдвинула Солженицына на Ленинскую премию за «Один день». Я часто думал потом, годы спустя, как сложилась бы судьба Солженицына, если бы у власти тогда хватило бы ума дать ему премию и постараться приручить… Может, конечно, Солженицын стал падок на лдесть только к старости, атогда остался бы непреклонным. А может, и не было бы «Архипелага». Кто знает. Но это была бы другая власть. Премию Солженицыну не дали, и началась первая серьезная кампания его травли. А вскоре, в 1965, состоялся суд над Синявским и Даниэлем. Это был финиш. Людей не просто травили в прессе за художественное творчество – их посадили. После этого иллюзий относительно советской власти у нас не осталось. Как у многих «шестидесятников», еще сохранялась вера в «ленинские принципы», которые нарушил Сталин, и к которым не вернулись коммунисты в послесталинскую эпоху. Но и этого хватило ненадолго. Скоро для нас исчезла разница между Лениным и Сталиным. Окончательно осознали мы это после выхода «Архипелага ГУЛАГ» в 1973. Никто из нас не смог прочитать тогда «Архипелаг», но его передавали по «голосам», и мы крутили ручку настройки радиоприемников, стараясь выделить голос диктора из шума «глушилок» - глушили «Архипелаг» ожесточенно. Но того, что все-таки удалось услышать, было достаточно, чтобы понять – большевистский режим был преступным с первых дней своего существования.   

 Вчера написал про разнос, который устроили «Треугольной груше», и стал вспоминать другие разносы советских времен, которые остались в памяти.

Первое, что я помню, это травля Пастернака. Мне тогда было 13 лет, Пастернака я не читал, но вся эта  история запомнилась, поскольку о ней много говорили дома. Ругани в адрес Пастернака было много, причем именно ругани. Неконкретной ругани. «Клеветник», «свинья, которая гадит в своем доме» и т.д. Практически ничего по существу. И неудивительно.  Все знают фразу «Пастернака не читал, но осуждаю». Это вовсе не преувеличение. Константин Ваншенкин в своих воспоминаниях  «Как исключали Пастернака» (https://philologist.livejournal.com/10057557.html) пишет: «Самое же удивительное, — но тогда почти никому это удивительным не казалось, — что большинство присутствующих не читало роман. С ним были знакомы только рабочие секретари и члены бывшей редколлегии «Нового мира». Некоторые вообще не могли уяснить смысл происходящего. Один седобородый аксакал воскликнул:

— Слушаю, слушаю и никак не могу понять — при чем здесь
 Швеция?!».

По-моему, единственный чисто литературный разнос романа – опубликованное «Литературной газете» в разгар антипастернаковской кампании адресованное Пастернаку письмо редколлегии «Нового мира», написанное в 1956 году (http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/LITRA/PASTERNAK-58/PAST3.HTM)  В письме содержался подробный литературный (но с сильным политическим уклоном) разбор романа; завершалось письмо отказом в публикации.

А апогеем этой травли стало, наверно, выступление Семичастного (он был тогда первым секретарем ЦК ВЛКСМ) в присутствии всех советских вождей. Семичастный тогда сказал:

 «Иногда мы — кстати, совершенно незаслуженно — говорим о свинье, что она такая-сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья — все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, — она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал».

И далее: «А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился и о котором он в своем произведении высказался. Я уверен, что общественность приветствовала бы это! Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай! Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а, наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух».

Услышав это, Пастернак, поняв, что ему грозит высылка из страны, направил Хрущеву письмо (https://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/55910), в котором писал:

«Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство «не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР». Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее».

Хрущев ответил на это письмо в одном из своих выступлений. Он сказал, что Пастернак может получить заграничный паспорт в любой момент.

Пастернак, обращаясь к Хрущеву, не знал, конечно, о его роли в этом деле. В 1989 году Семичастный рассказал об этой роли (Огонек №24, 1989): «Хрущев вызвал меня и сказал: „Ты не возражаешь? В докладе надо Пастернака проработать. Давай сейчас мы наговорим, а завтра Суслов посмотрит — и давай“. Надиктовал он две странички. Конечно, с его резкой позицией о том, что даже свинья не позволит себе гадить»…

Пастернака не выслали и не посадили. Он просто вскоре умер. Сердце…

Через несколько лет Галич напишет об этом стихотворение «Памяти Пастернака» (https://www.youtube.com/watch?v=aYRQIr6pTRQ). Из большого цикла «Литераторские мостки» о трагической судьбе российских писателей и России.

 

Александр Галич

ПАМЯТИ ПАСТЕРНАКА

 

                "... правление Литературного Фонда СССР извещает

                о смерти писателя, члена Литфонда, Бориса

                Леонидовича Пастернака, последовавшей

                30 мая сего года, на 71-ом году жизни, после

                тяжелой и продолжительной болезни, и выражает

                соболезнование семье покойного".

                        (Единственное, появившееся в газетах, вернее,

                        в одной - "Литературной газете", - сообщение

                        о смерти Б.Л.Пастернака)

 

Разобрали венки на веники,

На полчасика погрустнели...

Как гордимся мы, современники,

Что он умер в своей постели!

 

И терзали Шопена лабухи,

И торжественно шло прощанье...

Он не мылил петли в Елабуге

И с ума не сходил в Сучане!

 

Даже киевские письмэнники

На поминки его поспели.

Как гордимся мы, современники,

Что он умер в своей постели!..

 

И не то чтобы с чем-то за сорок —

Ровно семьдесят, возраст смертный.

И не просто какой-то пасынок —

Член Литфонда, усопший сметный!

 

Ах, осыпались лапы елочьи,

Отзвенели его метели...

До чего ж мы гордимся, сволочи,

Что он умер в своей постели!

 

"Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела..."

 

Нет, никакая не свеча —

Горела люстра!

Очки на морде палача

Сверкали шустро!

 

А зал зевал, а зал скучал —

Мели, Емеля!

Ведь не в тюрьму и не в Сучан,

Не к высшей мере!

 

И не к терновому венцу

Колесованьем,

А как поленом по лицу —

Голосованьем!

 

И кто-то, спьяну, вопрошал:

— За что? Кого там?

И кто-то жрал, и кто-то ржал

Над анекдотом...

 

Мы не забудем этот смех

И эту скуку!

Мы — поименно! — вспомним всех,

Кто поднял руку!..

 

"Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку..."

 

Вот и смолкли клевета и споры,

Словно взят у вечности отгул...

А над гробом встали мародёры

И несут почётный ка-ра-ул!

 

Переделкино,

4 декабря 1966

 

К сожалению, Галич ошибся. Да, конечно, в перестроечные годы кто-то вспоминал поименно, кто-то каялся за то, что поднял руку. Но это по большому счету никого не интересовало даже тогда. А уж сегодня…